ЧАСТЬ 4 — Я подавала шампанское женщине, которая выходила за любовь всей моей жизни, но после одной фразы жених перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

— Нет, — сказал Грант.

Он произнёс это тихо, но в голосе впервые появилась уверенность.

Потом достал телефон и позвонил адвокату.

— Роберт, заблокируй все счета, связанные с фондом, — сказал он. — Нет, не спрашивай разрешения совета. У тебя есть доверенность от моей матери. Используй её.

На другом конце ответили быстро и встревоженно.

Грант слушал, глядя на чёрный экран накопителя.

— Что значит, уже поздно?

Он замолчал.

— Тогда подавай заявление о мошенничестве. Сегодня ночью.

Я стояла у ручья, прижимая к груди письмо. Бумага пахла пылью, лавандой и чем-то горьким, будто прошлое действительно могло иметь запах.

Марта подошла ко мне.

— Ты держишься?

— Пока да.

— Не обязана.

Я посмотрела на Гранта.

— Он должен был сказать мне раньше.

— Да.

— И всё равно сейчас он пытается исправить то, что натворил.

— Это тоже правда.

У служебного корпуса показались двое полицейских. Томаса вывели через боковую дверь. На нём была та же белая рубашка, в которой он присутствовал на свадьбе. Только теперь воротник был разорван, а лицо стало серым.

— Я ничего не делал! — крикнул он.

Марта скрестила руки.

— Тогда почему ты забирался в комнату Лили после полуночи?

Томас открыл рот, но ответа не нашёл.

Грант передал полицейским накопитель, письмо и фотографию с камеры.

— Здесь есть ещё один человек, — сказал он. — Кэролайн Эшфорд.

Один из полицейских посмотрел на него.

— Ваша жена?

Грант задержал дыхание.

— Да.

Это слово прозвучало как признание вины.

Через десять минут телефон Кэролайн снова зазвонил. На этот раз она ответила сразу.

— Ты не посмеешь, — сказала она.

Грант включил громкую связь.

— Я уже посмел.

— Ты потеряешь компанию.

— Возможно.

— Потеряешь всё.

— То, что построено на краже, никогда не было моим.

Кэролайн засмеялась, но смех оборвался.

— Ты думаешь, Лили будет с тобой после этого?

Грант посмотрел на меня.

— Я не требую, чтобы она была со мной.

Я впервые увидела в его глазах не попытку вернуть прошлое, а готовность принять последствия.

— Ты всегда был слишком поздно смелым, — сказала я.

— Знаю.

— Я не могу простить тебя сегодня.

— Я не прошу.

— И не обещаю, что когда-нибудь смогу.

— Я знаю.

Полиция уехала с Томасом, а мы остались у ручья. На рассвете пришёл Роберт, адвокат семьи. Он был человеком сухим и собранным, но сегодня дрожали даже его руки.

— Кэролайн подписала брачный договор под ложными сведениями о состоянии компании, — сказал он. — Сделку можно оспорить. Перевод акций тоже.

— А двадцать процентов фонда? — спросила я.

Роберт повернулся ко мне.

— Они принадлежат вам. Документы вашей матери Гранта были составлены законно.

Я не почувствовала радости.

Только усталость.

— Мой отец знал?

— Он знал, что миссис Уитмор собиралась защитить вашу семью. Но не успел дождаться её решения. После его смерти Эдвард Картер… — Роберт осёкся. — Простите. Эдвард Уитмор подменил часть документов.

— Мой отец умер, думая, что проиграл.

Грант опустил голову.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Через два дня Кэролайн арестовали в аэропорту. Она собиралась уехать, но её адвокат отказался представлять её после того, как увидел видеозапись.

Грант подал на расторжение брака.

Томас признал подделку документов и согласился дать показания против Кэролайн и бывшего финансового директора компании. Эдвард Уитмор к тому времени уже умер, но его имя впервые появилось в официальном расследовании не как имя благотворителя, а как имя человека, годами скрывавшего преступление.

Самым тяжёлым оказалось не это.

Через неделю Грант попросил меня приехать в архивную библиотеку.

Я вошла туда в серое утро. На длинном столе лежали фотографии, письма и записи с камер. В центре стоял старый проигрыватель.

— Зачем ты позвал меня? — спросила я.

Грант нажал кнопку.

Из динамика прозвучал голос Кэролайн.

«Люди верят красивым женщинам в белых платьях и не верят служанкам».

Я услышала собственное дыхание.

Потом он включил запись, сделанную у ручья.

«Это ты не понимаешь, что впервые говоришь не с испуганной девочкой из служебного корпуса».

Мой голос.

Мои слова.

Грант выключил проигрыватель.

— Я хотел, чтобы ты услышала, как звучишь теперь.

— Как?

— Как человек, который больше никого не просит разрешить ему быть собой.

Я посмотрела на него.

— Ты записывал меня?

— Камера на телефоне была включена. Я не думал об этом.

— Ты должен был сказать.

— Да.

Я кивнула.

Он не спорил. Не оправдывался. Это было непривычно.

В тот же день я вернулась в служебный корпус и открыла свою комнату.

На столе лежала моя старая деревянная бутылочка с лавандовым маслом. Крышка была треснута, буква «Л» почти стёрлась. Рядом стоял пустой шкаф, а на стене осталось светлое прямоугольное пятно там, где много лет висела фотография родителей.

Я сняла фотографию и положила её в коробку.

Комната больше не казалась домом.

Но впервые это не было страшно.

Через три недели я переехала в небольшой город рядом с Милл-Криком и открыла мастерскую по изготовлению масел и свечей. Марта помогала мне выбирать стеклянные банки, а Грант перевёл свою долю фонда в независимую организацию, которая поддерживала работников поместий.

Он не приходил без приглашения.

Не присылал цветов.

Не писал длинных писем.

Иногда мы встречались у нотариуса или на заседании совета, говорили только о документах, а потом молча расходились.

Однажды в октябре я пришла домой и увидела на крыльце маленькую коробку.

Внутри лежал рисунок.

На нём были ручей, платановое дерево и дом с кривой крышей. Рядом стояли две фигурки, но между ними была нарисована широкая линия.

Марта посмотрела на рисунок.

— Это ты нарисовала?

— Нет. Дочка соседки. Она сказала, что люди могут быть рядом, даже если между ними есть граница.

Я повесила рисунок над рабочим столом.

Первый снег выпал в ноябре. Я стояла у окна, когда на телефон пришло сообщение от Кэролайн.

«Я отбываю наказание, но всё ещё могу помочь тебе вернуть компанию. Давай встретимся. Мы обе знаем, что Грант разрушил наши жизни».

Я прочитала сообщение дважды.

Потом ответила:

«Мою жизнь разрушила не его ошибка. Я сама слишком долго оставалась там, где меня просили молчать. Встречи не будет».

И удалила переписку.

Через час пришло другое сообщение.

От Гранта.

«Я не хочу больше просить тебя ждать. Просто хотел сказать, что сегодня впервые прошёл мимо лаванды и не испугался того, что вспомню».

Я долго держала телефон в руке.

Потом написала:

«Я тоже больше не боюсь воспоминаний».

Мы встретились через месяц в мастерской. Он пришёл без охраны, без пиджака и без дорогих подарков. В руках у него был старый деревянный флакон.

Мой.

— Я нашёл его в архиве, — сказал Грант. — Ты оставила его в библиотеке много лет назад.

Я взяла флакон. На крышке всё ещё виднелась выжженная буква «Л».

— Ты хранил его?

— Моя мать хранила. Она нашла его после того, как ты уехала на похороны отца.

Я провела пальцем по трещине.

— Тогда я думала, что потеряла всё.

— А теперь?

За окном шёл снег. В мастерской пахло воском, сухими травами и свежим деревом.

Я поставила флакон на полку рядом с новыми баночками.

— Теперь я понимаю, что потеряла только то, что никогда не принадлежало мне.

Грант кивнул.

— Можно мне остаться на чай?

Я посмотрела на него.

— Только если не будешь обещать мне дом.

Он улыбнулся впервые без напряжения.

— Тогда я обещаю только помыть чашки.

Я рассмеялась.

Не потому, что всё забыла.

А потому, что наконец-то могла помнить и всё равно оставаться свободной.

Вечером я закрыла мастерскую и погасила свет. На полке в темноте блеснула маленькая буква на деревянной крышке.

Я больше не ждала, когда кто-нибудь построит для меня дом.

Я уже стояла в своём.