ЧАСТЬ 4

— Он приехал забрать вас, — повторил Джона.

Я стояла посреди комнаты, босая, с горящей кожей и латунным напёрстком, который впивался мне в грудь.

Снаружи остановились три повозки.

Дверца первой распахнулась. На снег спрыгнул окружной маршал Хейл, за ним двое вооружённых помощников.

— Мисс Беннетт, — крикнул он. — Вы объявлены опасной для окружающих. По распоряжению врача вы отправитесь в лечебный дом.

Отец облегчённо выдохнул.

Я услышала этот звук и вдруг поняла: они рассчитывали именно на это. На мой страх. На мою слабость. На то, что женщина с воспалённой кожей не сможет спорить с мужчинами, у которых есть форма, печать и громкий голос.

Джона встал рядом со мной.

— У вас есть судебный приказ?

— У меня есть заключение доктора Колдуэлла.

— Это не приказ.

— Не мешай мне, Рурк.

Маршал вошёл в дом, стряхивая снег с сапог. Его взгляд скользнул по чашке, по папке, по моему лицу.

— Клара, — сказал отец, — не усложняй. Поедешь спокойно, и всё закончится хорошо.

— Для кого?

Он не ответил.

Колдуэлл попытался забрать у маршала лист.

— Она бредит от жара.

— У неё нет жара, — сказал Джона. — А вот у вас есть причина торопиться.

Маршал нахмурился.

— Объясни.

Джона достал записную книжку аптекаря, копию завещания и обрывок документа. Он разложил всё на столе, прижав углы медными грузиками, чтобы ветер из окна не унёс бумаги.

Отец бросился к нему.

— Хейл, ты знаешь меня двадцать лет. Неужели поверишь этому отшельнику?

— Я поверю не человеку, а доказательствам, — ответил маршал.

Он взял журнал Вейла.

На каждой странице стояли даты, количество мази и подпись моего отца. У последней строки чернила были размазаны, будто кто-то подписывал её дрожащей рукой.

Колдуэлл заговорил первым:

— Эти записи ничего не доказывают. Средство могло быть безвредным.

Джона поставил перед ним чашку.

— Тогда выпейте.

Доктор побледнел.

— Что?

— Вы только что сказали, что оно безвредно.

— Я не обязан ничего пить.

— Верно. Но Клара тоже не была обязана.

В комнате повисла тишина.

Маршал перечитал журнал и повернулся к отцу.

— Где вы взяли деньги на эти покупки?

— Я не обязан отвечать.

— Обязаны, если речь идёт о покушении на вашу дочь.

Мать появилась в дверях. Она приехала в третьей повозке и выглядела так, словно за одну ночь постарела на десять лет. В руках она держала мою пустую дорожную сумку.

— Клара, — сказала она, — я не знала, что он добавляет что-то в мазь.

Я посмотрела на неё.

— Но вы знали, что она мне вредила.

Её губы задрожали.

— Он сказал, что ты должна стать слабее. Что иначе заберёшь землю и оставишь нас без дома.

— Вы видели, как я не могла подняться по лестнице.

— Я думала, это болезнь.

— Вы думали то, что вам было удобнее.

Мать закрыла лицо ладонью. Я не почувствовала удовлетворения. Только усталость.

Маршал приказал помощникам обыскать повозку отца. В ящике под сиденьем нашли бутылки с порошком, поддельный договор и письмо от аптекаря Вейла, в котором тот требовал больше денег.

Отец попытался вырвать письмо.

— Это подделка!

— Тогда почему на нём ваша печать? — спросил Хейл.

Отец замолчал.

Его арестовали прямо у моей двери.

Колдуэлл не сопротивлялся. Он сел на стул и смотрел в огонь, словно надеялся, что тот сожжёт случившееся.

Через два дня состоялось предварительное слушание в здании окружного суда. Я пришла туда в тёмном платье, с перевязанными руками. Джона сидел рядом, но не касался меня без разрешения.

Судья выслушал аптекаря Вейла, потом маршала, потом меня.

Однако самым страшным для Колдуэлла стала не моя речь.

Джона принёс запись показаний, которую сделал стенографист во время разговора у хижины. В те годы люди не доверяли новым записывающим машинам, но стенографист успел записать каждое слово отца и доктора.

Судья велел прочитать их вслух.

— «Вы обещали, что она будет слишком слаба, чтобы вмешаться», — произнёс секретарь.

Колдуэлл поднял голову.

— Я этого не говорил.

Секретарь продолжил:

— «После её смерти она не сможет подписать бумаги».

В зале кто-то ахнул.

Доктор смотрел на свои руки. Он слышал собственный голос со стороны, и в этом голосе уже нельзя было спрятаться за белым халатом.

— Я был напуган, — прошептал он.

— Нет, — сказала я. — Вы были жадным.

Отец повернулся ко мне.

— Клара, я твой отец.

— Это было вашим единственным оправданием. И вы им больше не будете пользоваться.

Судья оставил отца под стражей до суда, а Колдуэлла лишили права лечить людей. Позже аптекарь Вейл получил условный срок за помощь следствию. Мать уехала к сестре на восток и больше никогда не присылала мне писем.

Через месяц я вернулась в родительский дом, чтобы забрать вещи.

Моя спальня была почти пустой. Шкаф стоял открытым, полки — без книг. На подоконнике осталась только фотография бабушки, перевёрнутая лицом к стене.

Я подняла её.

Рядом лежала старая коробочка с нитками. Внутри не было ничего, кроме круглого углубления в бархате, где раньше хранился мой латунный напёрсток.

Я сжала его в ладони и поняла: отец не отнял у меня всё. Он лишь показал, что никогда не владел мною.

Прошло семь недель.

Кожа зажила, хотя тонкие светлые следы остались на руках. Джона настоял, чтобы я не скрывала их перчатками.

— Пусть люди видят, что ты пережила, — сказал он.

— А если они снова начнут шептаться?

— Тогда пусть устанут шептаться раньше, чем ты устанешь жить.

Мы открыли в нижнем городе маленькую лечебную комнату. Я вела записи, перевязывала порезы, училась различать травы и помогала женщинам, которых раньше отправляли домой со словами «потерпите».

По утрам пахло мылом, хлебом и сушёной мятой. По вечерам я проверяла запасы, зажигала лампу и пришивала новые занавески.

Однажды в первый снег ко мне пришла девочка лет восьми. Она держала ладони в рукавах и плакала, потому что мальчики во дворе назвали её уродиной из-за ожога.

Я села перед ней на корточки.

— Покажи руки.

— Вы тоже будете смотреть?

— Да. Но не так, как они.

Она медленно вытянула пальцы.

Я обработала ожог и дала ей чистую ленту для волос. Потом достала латунный напёрсток с ласточкой.

— Это помогает не сдаваться, — сказала я.

— Он волшебный?

— Нет. Но иногда человеку нужно напомнить, что сила уже внутри него.

Через несколько месяцев пришло письмо от отца из тюрьмы. В нём было всего три строки: он просил продать землю, нанять ему хорошего адвоката и приехать на свидание.

Я прочитала письмо дважды.

Джона стоял у окна, чистя седло.

— Ты хочешь ответить?

— Да.

Я написала: «Я не продам землю. Адвоката вам назначит суд. На свидание я не приеду».

Потом сложила письмо и отдала его почтальону.

Мне не хотелось его наказывать.

Мне просто больше не хотелось спасать человека от последствий того, что он сделал сам.

В тот вечер пошёл снег. Он лёг на ступени, на крышу лечебницы и на тёмную дорогу к горе.

Я закрыла ставни, погасила лампу и убрала напёрсток в карман фартука.

Когда-то я сжимала его, чтобы не рассыпаться.

Теперь он звенел там при каждом шаге.