ЧАСТЬ 4 — Меня уволили за помощь незнакомцу на льду, но стоило ему открыть глаза — мой начальник перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Я перечитала сообщение трижды.

Потом подняла глаза на Кормака.

— Кто «он»?

Натан уже звонил следователю, но женщина в форме покачала головой.

— У нас нет времени выяснять на месте.

— У нас есть время, — сказал Кормак. — Они рассчитывают, что мы испугаемся.

Он попытался сделать шаг и тут же ухватился за спинку стула. После остановки сердца его тело ещё не вернулось к нему полностью.

— Вы никуда не поедете, — сказала я.

— Это мой человек.

— Вы даже не знаете, кто это.

Натан посмотрел на экран.

— Это Томас, водитель Фэллона. Он исчез час назад.

В палате зазвонил другой телефон. Следователь ответила, слушала несколько секунд и передала его Нейтану.

— Охрана у насосной станции нашла кровь. Человека там пока нет.

Кормак побледнел сильнее, чем после дефибриллятора.

— Бреннер понял, что запись у нас.

— Тогда почему он оставил сообщение? — спросила я.

— Потому что хочет вернуть контроль.

Я посмотрела на тетрадь в пластиковом пакете. На обложке была вмятина в форме полумесяца — я уронила её на раскалённую плиту в первую неделю работы у Дейла. Тогда он смеялся и говорил, что хорошая тетрадь должна пережить хотя бы один пожар.

Я достала её из пакета.

— Мы не поедем на станцию, — сказала я. — Мы заставим их думать, что поехали.

Через двадцать минут следователь отправила ложное сообщение с телефона Натана. В нём говорилось, что я уже села в машину и везу оригиналы записей.

Ответ пришёл почти сразу.

«Одна машина. Без полиции».

Следователь улыбнулась без радости.

— Теперь они нервничают.

Мы направили пустой фургон к насосной станции, а сами поехали к старому складу рядом с железной дорогой. Снег скрывал следы, но не звук. За стеной гудел генератор.

Я стояла между Кормаком и Нейтаном, сжимая тетрадь.

— Если я вам мешаю, оставьте меня здесь, — сказала я.

— Ты уже слишком много раз оставалась одна, — ответил Кормак.

Через щель в воротах я увидела Дейла. Он стоял у стула, на котором сидел связанный Томас. Рядом был советник Бреннер — невысокий мужчина с гладкими седыми волосами и дорогим шарфом.

— Где тетрадь? — спросил Бреннер.

— У меня её нет, — ответил Дейл.

— Ты сказал, что женщина принесёт её.

— Она не женщина, а бывшая медсестра. Такие не умеют вовремя бояться.

Дейл произнёс это спокойно.

Я услышала собственное имя в его голосе и впервые поняла, сколько месяцев он наблюдал, как я сплю в машине, а потом приходить на смену с красными глазами.

Кормак едва слышно сказал:

— Он записывает это для нас.

Натан показал маленький передатчик. Слова Дейла уходили прямо следователю.

Бреннер резко повернулся.

— Кто ещё знает о документах?

— Фэллон. Женщина. И тот врач из Святого Марка.

— Врач мёртв.

Кормак закрыл глаза.

Я вздрогнула.

— Вы убили его? — спросила я, когда Дейла вывели из здания.

Бреннер уже лежал лицом на снегу, его руки застёгивали наручниками.

Кормак ответил не сразу.

— Нет. Но я слишком долго искал виновных, вместо того чтобы слушать тех, кто пытался сказать правду.

В отделении полиции Дейл впервые услышал собственный голос. Следователь включила запись, где он смеялся над моей бывшей профессией, обсуждал смерть Элизы и говорил, что я «не выдержу ещё одной зимы».

Он смотрел на динамик, словно там сидел другой человек.

— Это монтаж, — прошептал Дейл.

— Ваш голос? — спросила следователь.

Он молчал.

— Ваши слова?

Дейл опустил голову.

Его адвокат приехал через час и отказался продолжать защиту после того, как увидел финансовые переводы Бреннера. Дейлу предъявили обвинения в покушении на убийство, сговоре и уничтожении доказательств. Бреннеру — ещё и обвинения в подделке медицинских документов и организации убийства врача.

Кормак дал показания.

Я тоже.

Не потому, что хотела их наказать.

Потому что больше не хотела молчать.

Через три дня я вернулась к складу за своими вещами. В «Бьюике» было пусто: тонкое одеяло, зарядное устройство и пластиковая кружка с треснувшей ручкой исчезли. На сиденье осталась только фотография отца, которую я много лет носила в блокноте.

Я подняла её и долго держала в руках.

Пустая машина выглядела просторнее, чем когда-либо.

Кормак пришёл один, без охраны. Он остановился у открытой двери.

— Я нашёл для тебя комнату, — сказал он. — И работу в учебном центре при больнице. Но если ты не хочешь иметь со мной ничего общего, я пойму.

— Почему вы это делаете?

— Потому что однажды ты сказала правду, а я не услышал. Теперь хочу хотя бы не мешать ей звучать.

Я согласилась на комнату, но не на жалость. В учебном центре мне дали белый халат, шкафчик и группу молодых санитаров, которых я учила сердечно-лёгочной реанимации.

Через шесть недель я впервые получила настоящую зарплату.

Купила продукты.

Заправила машину до полного бака.

И оставила двадцать долларов в конверте на стойке приюта для женщин.

Весной начался суд. Запись у насосной станции стала главным доказательством. Финансовые документы подтвердили, что через закусочную Дейла проходили поддельные накладные и деньги Бреннера. Моя тетрадь связала даты поставок с больничными перевозками.

Дейл признал вину.

Бреннер — нет.

Но приговор всё равно вынесли.

Кормак не праздновал. Он пришёл ко мне вечером и поставил на стол маленькую деревянную коробку.

Внутри лежал новый блокнот.

На первой странице он написал: «Для всего, что нельзя больше позволять забывать».

Я провела пальцем по краю обложки.

— А что будет с больницей Святого Марка?

— Её руководство подало в отставку. Дело Элизы пересмотрят.

— Вы пойдёте на слушание?

— Да.

— Я тоже.

Он кивнул.

Мы не стали близкими друзьями. Между нами оставалось слишком много боли и слишком много лет, которые никто не мог вернуть. Но однажды он привёл в учебный центр фотографию сестры.

Я узнала её сразу.

Та самая рыжеволосая женщина у поста медсестёр.

— Она смеялась, когда нервничала, — сказал Кормак.

— А я думала, что она плачет.

Он посмотрел на снимок.

— Теперь я знаю, почему она смеялась.

Прошло восемь месяцев.

Я переехала в маленькую квартиру возле реки. По утрам соседский мальчик Миша стучал в мою дверь и просил показать, как правильно накладывать повязку на игрушечного медведя. Я устроилась в городскую службу скорой помощи и больше не боялась включать свет в комнате.

На холодильнике висел рисунок Миши: три человечка, красное солнце и большая чёрная машина, из которой я почему-то выглядела выше всех.

Первый снег выпал в ноябре.

Я достала из шкафа старую тетрадь Дейла. Полумесяц на обложке стал ещё заметнее. Страницы пахли пылью, кофе и той зимой, которую я пережила вопреки всему.

Вечером пришло сообщение от неизвестного номера.

«Я могу исправить всё. Работа. Деньги. Только убери показания».

Я знала, что Дейл не должен был иметь телефон. Значит, писал кто-то из тех, кто всё ещё надеялся вернуть прежний порядок.

Я набрала ответ.

«Нет. Вы уже всё исправили сами, когда решили, что мне никто не поверит».

Потом удалила сообщение и выключила телефон.

Утром Миша пришёл с новым рисунком. На нём стояла скорая, рядом — мужчина с сердцем на груди и женщина с раскрытой тетрадью.

— Это ты? — спросила я.

— Да. А это он. Ты его спасла.

— Иногда люди спасают друг друга позже.

Он задумался.

— А ты теперь больше не спишь в машине?

— Нет.

— Тогда зачем хранишь её ключи?

Я достала связку из ящика. На старом ключе висела маленькая медная бирка с номером стоянки. Когда-то она была единственным доказательством, что у меня вообще есть место, куда можно вернуться.

Я положила ключ рядом с тетрадью, провела ладонью по вмятине в форме полумесяца и открыла окно.

Снег тихо ложился на подоконник.

Я больше не ждала, что кто-то разрешит мне остаться.

Теперь я сама знала дорогу домой.