ЧАСТЬ 4 — Муж поцеловал другую женщину перед миллионами зрителей, а потом потребовал от меня молчать — но его адвокат внезапно замер

ЧАСТЬ 4

…Я приехала домой через двадцать минут и увидела, что ворота открыты.

Обычно охрана закрывала их ещё до того, как машина подъезжала к подъездной дорожке. Теперь один из охранников стоял у будки, бледный, с телефоном у уха.

— Где Доминик? — спросила я.

— В кабинете был десять минут назад.

— Был?

— Он приказал водителю подготовить машину. Потом позвонил кому-то и уехал через гараж.

Я посмотрела на часы.

Пять сорок семь вечера.

— Он забрал документы?

Охранник кивнул.

— Два кожаных портфеля. И коробку из сейфа.

В груди у меня сжалось.

В кабинете Нора уже разговаривала по телефону.

— Нет, вы не можете приостановить передачу контроля, потому что Доминик подал заявление о семейном споре, — сказала она. — Это не семейный спор. Это хищение и попытка скрыть активы.

Она замолчала, слушая собеседника.

— Тогда я буду говорить с вашим руководителем.

Нора отключилась и положила телефон на стол.

— Банк заморозил часть счетов, но Доминик успел перевести деньги с двух резервных счетов.

— Сколько?

— Двести восемьдесят тысяч долларов.

Я закрыла глаза.

Не потому, что сумма была маленькой. А потому, что он снова пытался заставить меня думать о деньгах, хотя речь шла о другом: он считал, что любой человек рядом с ним имеет цену.

В этот момент зазвонил мой телефон.

Номер Доминика.

— Не отвечай, — сказала Нора.

— Если он звонит, значит, нервничает.

Я нажала кнопку ответа.

— Ты добилась своего? — спросил Доминик.

На заднем плане гудел двигатель.

— Ты украл деньги фонда.

— Я верну их, когда ты подпишешь документы.

— Какие документы?

— Отказ от управления и соглашение о конфиденциальности.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь торговаться?

— Я думаю, что ты испугаешься, когда поймёшь, что ребёнок будет расти без отца.

Я опустила взгляд на живот.

— Ребёнок будет расти без человека, который использовал его как угрозу.

— Эвелин, не провоцируй меня.

— Ты уже провоцировал себя одиннадцать лет.

Он тяжело выдохнул.

— Ты пожалеешь.

— Возможно. Но это будет моя ошибка, а не твоя.

Я завершила звонок.

Нора смотрела на меня внимательно.

— Он направляется в аэропорт, — сказала она. — Мы уже отправили уведомление пограничной службе и запрос на арест активов. Но сначала тебе нужно услышать одну вещь.

Она подключила диктофон к колонке.

В кабинете снова прозвучал голос Доминика. Теперь я слышала его не как жену, а как посторонний человек.

«Ребёнок ничего не изменит. Она будет слишком напугана, чтобы сопротивляться».

Я стояла у окна и слушала собственные прошлые надежды, разбивающиеся одна за другой.

Доминик говорил это сам.

Не его отец. Не Лорен. Не враги семьи.

Он.

Я вдруг поняла, что всё это время спасала его от последствий. Перед советом я объясняла его резкость усталостью. Перед журналистами прикрывала провалы фонда. Перед собой называла одиночество сложным периодом.

Запись закончилась.

Нора выключила колонку.

— Ты в порядке?

— Нет.

Я впервые произнесла это без стыда.

— Но я не сломлена.

Через час Доминика остановили в аэропорту. Он не успел вылететь: суд уже выдал распоряжение о заморозке счетов, а полиция получила материалы о переводах фонда. Лорен явилась к следователю сама, потому что её адвокат объяснил: молчание сделает её соучастницей.

Доминик ещё пытался командовать.

— Я позвоню мэру.

— Позвоните своему адвокату, — ответил следователь.

— Вы знаете, с кем говорите?

— Теперь знаем.

Его отвезли не в тюрьму, а в участок для допроса. Но впервые в жизни он ехал туда без водителя, охраны и людей, готовых открыть перед ним любую дверь.

На следующий день совет официально отстранил его от всех должностей. Проверка подтвердила, что деньги фонда уходили через подставные компании, а публичный поцелуй был частью плана давления на меня.

Лорен дала показания.

Она сказала, что Доминик обещал жениться на ней, когда «уберёт препятствие» в виде моего траста. Потом призналась, что знала о моей беременности за несколько дней до трансляции.

— Откуда? — спросила я у неё позже, когда мы встретились в кабинете Норы.

Лорен сжала пальцы.

— Я увидела письмо из клиники на его столе. Он сказал, что это ничего не меняет.

— Для него, может быть.

— Я думала, он выберет меня.

Я посмотрела на её усталое лицо.

— Он не выбирал ни тебя, ни меня. Он выбирал только себя.

Она заплакала. Я не обняла её, но и не отвернулась.

Через неделю я вернулась в дом одна.

В гардеробной Доминика осталась пустая полка. На ней лежала фотография с нашей свадьбы. Он стоял рядом со мной, улыбался в камеру и держал меня за талию точно так же, как Лорен на сцене.

Я не стала рвать снимок.

Просто убрала его в нижний ящик.

На дне шкафа нашёлся его старый дорожный чемодан. Доминик забрал костюмы, часы и дорогие рубашки, но оставил дешёвый тканевый чехол от ключей. Внутри не было ничего, кроме пыли.

Я вернулась в кабинет и открыла сейф.

Латунный паровозик лежал там, где я его оставила. На боку всё ещё виднелись маленькие буквы, выгравированные отцом: «Дальше».

Я провела по ним пальцем.

Теперь я поняла, что он пытался сказать.

Не убегай.

Продолжай движение.

Через три месяца родился мой сын. Я назвала его Джонатаном, в честь отца, который однажды защитил меня от человека, ещё не вошедшего в мою жизнь.

Доминик присутствовал на первых слушаниях по делу о фонде, но к ребёнку его не подпустили без надзора. Он прислал мне длинное письмо, в котором называл себя растерянным, больным, испуганным и всё ещё любящим.

Я прочитала его один раз.

Потом ответила:

«Ты можешь объяснять свои поступки кому угодно. Но я больше не буду объяснять их за тебя».

Мы переехали в Бостон, в квартиру, документы на которую он пытался забрать. Я восстановила семейную транспортную компанию, закрыла несколько благотворительных проектов и оставила только те, где помощь не зависела от красивых речей и телекамер.

По утрам я работала за маленьким письменным столом у окна, пока Джонатан спал в соседней комнате.

На холодильнике висел его первый рисунок: зелёная дорога, жёлтый дом и красный поезд, который ехал за край листа.

Каждую субботу мы ходили в парк. Я покупала ему тёплое молоко, а себе — имбирный чай, который когда-то не могла допить из-за тошноты.

Первый снег выпал в ноябре.

Джонатан тогда уже уверенно ходил и тянул меня за перчатку.

— Мама, поезд, — сказал он, увидев игрушечную железную дорогу в витрине.

Я улыбнулась.

— Да. Поезд.

В тот вечер пришло последнее сообщение от Доминика.

«Я изменился. Дай мне приехать. Хотя бы на час. Я хочу увидеть сына и поговорить с тобой без адвокатов».

Я долго смотрела на экран.

Потом написала:

«Ты можешь увидеть Джонатана только в установленное время и в присутствии специалиста. Ко мне приезжать не нужно».

Он ответил почти сразу:

«Ты правда ничего ко мне не чувствуешь?»

Я положила телефон на стол и подошла к окну.

На подоконнике стоял латунный паровозик. Нора вернула его мне после того, как сейф опечатали в рамках проверки. Я прикрепила его к ключам от новой квартиры.

Снизу по улице медленно ехал настоящий поезд. Его свет скользнул по снегу, потом исчез за домами.

Я услышала, как Джонатан засмеялся в комнате.

И впервые за много лет мне не захотелось возвращаться назад.

Поезд ушёл дальше.