ЧАСТЬ 4 — Ричард снова ушёл с моего дня рождения до десерта, но когда внучка вернулась с его портфелем, мама побледнела

ЧАСТЬ 4

Он достал из кармана запасной ключ от моей квартиры.

Я узнала его сразу. Маленькая латунная головка, на которой Хлоя когда-то выцарапала букву «Е» иголкой для шитья.

— Ты сделал копию? — спросила я.

Ричард сжал ключ в кулаке.

— Я хотел защитить Марину.

— От кого?

— От тебя.

Это прозвучало настолько нелепо, что мама тихо выдохнула. Не засмеялась. Просто перестала бояться.

В коридоре снова раздался удар.

— Елена, откройте! — крикнул мужской голос. — Это полиция.

Ричард метнулся к задней двери.

Хлоя отступила к холодильнику. На его белой поверхности висел рисунок, который она сделала ещё утром: три человека за столом и огромный шоколадный пирог. Ричард на рисунке стоял рядом с нами, хотя теперь его фигура казалась чужой.

Я встала перед выходом.

— Не двигайся.

— Ты не понимаешь, что будет, если я сейчас останусь.

— Понимаю.

— Нора одна. Ей нужен я.

— Ей нужен уход, а не человек, который крадёт чужие подписи.

Он посмотрел на Марину.

— Ты позволишь им разрушить мою семью?

Мама подняла подбородок.

— Ты сам её разрушил, когда решил, что моё одиночество можно превратить в источник денег.

Дверь распахнулась. В кухню вошли двое полицейских и женщина в тёмном пальто.

— Ричард Белл? — спросила она.

— Я адвокат господина Белла, — вмешалась женщина.

— Тогда вы можете присутствовать при задержании, — ответил полицейский.

Адвокат быстро раскрыла папку.

— Мой клиент готов всё объяснить.

— Отлично, — сказала я. — Объяснит под запись.

Ричард резко повернулся к адвокату.

— Вы должны меня вытащить.

Она посмотрела на диктофон на столе, на поддельную доверенность и на его руку с ключом.

— Я больше не могу вас представлять.

— Что?

— Вы скрыли от меня существование предыдущих заявлений и признание в разговоре. И не сказали, что полиция уже запросила записи.

— Вы не можете уйти!

— Могу. И ухожу.

Это был первый человек за вечер, который не попытался его успокоить.

Ричард надел куртку, но один полицейский остановил его.

— Руки за спину.

Мама отвернулась.

Я услышала щелчок наручников, а потом — его голос:

— Марина, я действительно любил тебя.

Она ответила, не глядя на него:

— Любовь не приходит с поддельной подписью.

Через час мы уже были в отделении полиции. Хлоя сидела рядом со мной на жёстком стуле и держала в руках медную подвеску в форме яблочного листа. Она всё время крутила её большим пальцем.

— Я украла портфель, — сказала она.

— Ты взяла его без разрешения.

— Это хуже?

— Нет, когда внутри находится доказательство преступления.

— Я всё равно испугалась.

Я обняла её.

— Ты сделала то, что должен был сделать взрослый человек, когда увидел опасность.

На следующий день нам показали записи с камер дома ухода.

На первой Ричард приносил Норе суп и улыбался ей.

На второй он уже говорил по телефону:

— Она подпишет. Я умею делать так, чтобы женщины чувствовали себя особенными.

На третьей он открывал комнату Норы ключом и забирал коробку из-под кровати.

Смотреть было тяжело.

Особенно маме.

Когда запись закончилась, она попросила перемотать назад.

— Оставьте этот момент, — сказала она.

На экране Ричард сидел возле Норы и держал её за руку.

— Ты слышишь? — спросила мама. — Он говорит, что любит её, а через минуту обсуждает продажу чужого дома.

— Это называется двойная жизнь, — ответила следователь.

Мама покачала головой.

— Нет. Это называется выбор.

Ричард провёл ночь в изоляторе. Ему предъявили обвинение в мошенничестве, подделке документов и незаконном проникновении в мою квартиру. Выяснилось, что он действительно копировал ключи от домов двух прежних знакомых женщин.

Но самое страшное обнаружилось позже.

В металлической коробке лежал блокнот Норы. Почерк был неровным, но записи делала она сама в те дни, когда ещё могла ясно мыслить.

«Ричард говорит, что Марина богата».

«Ричард хочет, чтобы я молчала».

«Сегодня он привёл новую женщину».

Последняя запись была короткой:

«Если со мной что-нибудь случится, ищите у него яблочный лист».

Я сразу вспомнила подвеску Хлои.

Оказалось, Ричард дарил такие маленькие медные листочки каждой женщине. Это был его знак: безобидный, сентиментальный подарок, по которому он позже находил нужные ключи и адреса в своих записях.

Хлоя сняла подвеску и положила её на стол.

— Я больше не хочу её носить.

— Можешь выбросить.

— Нет. Оставлю.

— Зачем?

Она посмотрела на меня.

— Чтобы помнить, что красивые вещи не всегда добрые.

Через три недели состоялось первое слушание по делу. Ричард пытался представить себя жертвой обстоятельств. Его адвокат, нанятый уже не той женщиной, которая ушла из кухни, говорил о больной Норе и тяжёлой финансовой ситуации.

Но документы говорили громче.

Банк заблокировал перевод с маминого счёта. Нотариус передал полиции поддельную доверенность. Камеры подтвердили, что Ричард следил за расписанием наших ужинов и заранее выбирал время, когда я обычно уходила на работу.

На слушании он не смотрел на нас.

Он смотрел на свои руки.

А потом судья попросила включить запись разговора.

Из динамиков прозвучал его собственный голос:

— Я умею делать так, чтобы женщины чувствовали себя особенными.

В зале стало тихо.

Ричард поднял голову.

Он слушал себя со стороны.

И впервые понял, что это не обвинения Елены, не злость Марины и не месть подростка, который украл портфель. Это были его собственные слова, сохранённые маленьким диктофоном.

— Остановите, — сказал он.

— Вы узнаёте голос? — спросила судья.

— Да.

— Это вы говорите?

Он долго молчал.

— Да.

Лицо Ричарда стало серым.

Нора тем временем осталась в доме ухода. После расследования ей назначили независимого опекуна, и впервые за много лет персонал перестал ждать, что Ричард придёт за ней с очередной папкой.

Мама навещала её по субботам.

Сначала я боялась, что она не сможет.

— Она была частью его лжи, — сказала Марина однажды.

— Но не обязательно хотела ею быть.

— Я знаю.

Нора редко узнавала Ричарда, но всегда узнавала красное платье Марины. Однажды она взяла маму за руку и прошептала:

— Он говорил, что вы ничего не заметите.

Мама сжала её пальцы.

— Теперь заметили все.

Прошло пять месяцев.

Я переехала с Хлоей в небольшой город у реки. Квартира была меньше прежней, зато никто не имел от неё запасного ключа. По утрам я работала в библиотеке, где пахло бумагой, пылью и кофе из автомата. Хлоя ходила в новую школу и по вечерам рисовала в блокноте.

Мама продала дом сама, через независимого риелтора. Не потому, что Ричард заставил её, а потому, что хотела начать с чистого листа.

На вырученные деньги она сняла светлую квартиру рядом с нами. На подоконнике поставила горшки с мятой и базиликом. В воскресенье мы снова собирались за одним столом.

Первый раз мама испекла шоколадный пирог через два месяца после того вечера.

Она достала его из духовки и долго смотрела на румяную корочку.

— Я думала, больше никогда не смогу его готовить.

— Почему?

— Потому что раньше пекла для него.

Хлоя положила рядом три тарелки.

— Теперь пеки для нас.

Мама улыбнулась.

Это была другая улыбка.

Не хрупкая. Не испуганная. Своя.

В декабре выпал первый снег. Мы шли из магазина, когда у мамы зазвонил телефон. На экране был неизвестный номер, но она сразу поняла, кто звонит.

— Не отвечай, — сказала я.

— Я хочу услышать.

Она включила громкую связь.

— Марина, это я, — произнёс Ричард. — Мне осталось недолго до заседания. Я всё осознал. Нора тоже сказала, что не хочет, чтобы меня наказывали. Давай встретимся. Я верну тебе деньги, если ты заберёшь заявление.

Мама посмотрела на снег на своих перчатках.

— Ты не вернёшь мне деньги, Ричард.

— Верну.

— Ты вернёшь мне только несколько минут, в которые я снова буду бояться.

— Марина, пожалуйста.

— Нет.

Она отключила звонок.

Рука у неё дрожала. Но она не плакала.

— Ты уверена? — спросила я.

— Да.

— Даже если он правда изменился?

Мама посмотрела на Хлою, которая шла впереди и оставляла на снегу глубокие следы.

— Измениться можно. Но это не обязывает меня снова открыть дверь.

Дома Хлоя достала из кармана медный яблочный лист и положила его в стеклянную банку на полке. Рядом лежали старые ключи, которые мы заменили после обращения в полицию.

Я спросила, зачем она хранит подвеску.

— Чтобы помнить не Ричарда, — ответила она. — А тот вечер, когда бабушка наконец поверила себе.

За окном снег ложился на подоконник. В кухне остывал новый пирог, и от него пахло шоколадом.

Мама разрезала первый кусок и поставила его перед Хлоей.

Потом передо мной.

И только потом взяла себе.

Медный лист в стеклянной банке поймал свет гирлянды.

Он больше не открывал чужих дверей.