ЧАСТЬ 4

— А куда? — спросила я.

Маргарет прикрыла телефон ладонью.

— На счёт, открытый на имя Дэниела. Три месяца назад.

Дэниел словно получил удар.

— Я не открывал никакого счёта.

— Но доступ к нему был с вашего компьютера, — ответила Маргарет.

Ванесса, уже стоявшая у двери вместе с помощником шерифа, резко обернулась.

— Это невозможно.

— Именно поэтому банк передал материалы следователям, — сказала Маргарет.

Дэниел схватился за край стола. Его пальцы дрожали так сильно, что кольцо, лежавшее рядом с папками, звякнуло о дерево.

— Ванесса, что ты сделала?

Она молчала.

Впервые за весь вечер у неё не нашлось готового ответа.

Помощник шерифа попросил её пройти в машину. Она попыталась вырвать руку.

— Я никуда не пойду без адвоката.

— Вы можете позвонить ему из участка.

— Дэниел, скажи им, что это недоразумение!

Дэниел не двинулся.

— Я больше не буду говорить за тебя.

Дверь закрылась.

Через минуту за окном вспыхнули красные огни служебной машины. Они отражались на снегу, будто кто-то медленно проводил по белой земле раскалённой кистью.

Дэниел остался посреди моей гостиной с пустыми руками.

— Мама, я не знал про этот счёт.

— Но знал про перевод.

Он опустил голову.

— Да.

— И подписал распоряжение.

— Да.

— Почему?

Он сел на край кресла. На светлой ткани остался влажный след от его пальто.

— Я думал, что смогу всё исправить. Ванесса сказала, что долги растут, что банк заберёт дом, что Ноа будут стыдить в школе. Я испугался.

— Испугался последствий и решил отдать ей мои деньги.

— Я был слабым.

— Слабость объясняет поступок, но не отменяет его.

Маргарет включила запись ещё раз. На этот раз мы слушали голос Дэниела со стороны.

«Она всё ещё моя мать».

«Я не знаю, что делать».

«Сделай перевод, а потом мы всё вернём».

Дэниел закрыл лицо руками.

— Это я сказал?

— Да, — ответила я.

Он кивнул, и на его лице появилось выражение человека, который впервые увидел не чужое обвинение, а собственное отражение.

Утром адвокат Дэниела отказался представлять его вместе с Ванессой. Он позвонил в половине девятого, пока я варила кофе.

— Миссис Хейл, — произнёс он сухо, — в деле возник конфликт интересов. Я не могу защищать госпожу Колдуэлл и одновременно помогать вашему сыну.

— Тогда помогите ему сказать правду.

— Это единственный разумный путь.

Дэниел сидел за кухонным островом и смотрел на нетронутый тост.

— Я дам показания, — сказал он.

— Не ради меня.

— Ради Ноа.

— И ради себя. Иначе ты всю жизнь будешь называть страх причиной, хотя это был выбор.

Он кивнул.

В тот же день Ваннеса звонила семь раз.

Сначала она кричала.

Потом плакала.

Потом обещала вернуть всё до последнего цента.

Последний звонок был самым тихим.

— Элеонора, если ты заберёшь заявление, мы сможем начать сначала.

— Нет, Ванесса.

— Ты разрушишь семью.

— Семью разрушает не заявление. Её разрушает попытка украсть у ребёнка его будущее.

— Дэниел всё ещё мой муж.

— Это решать не мне.

— Ты всегда хотела забрать его у меня.

— Я хотела, чтобы он сам перестал прятаться за тобой.

Я положила трубку.

После этого в доме стало непривычно тихо.

Я открыла комнату, которую готовила для них. На кровати лежали новые шерстяные одеяла, в ванной стояли три одинаковые чашки с изображением гор. Я купила их в первый день после оформления дома, когда ещё верила, что иногда люди действительно приезжают мириться.

Ванесса забрала всё, кроме одной вещи.

На подоконнике осталась фотография Ноа в возрасте шести лет. Он сидел у меня на плечах и держал тот самый деревянный лист осины, который я когда-то подарила ему на прогулке.

Я взяла фотографию и долго смотрела на неё.

Потом убрала в ящик, где хранились документы фонда.

Через две недели Ноа приехал ко мне один.

Он стоял на крыльце в синей шапке, с рюкзаком, из которого торчал лист бумаги.

— Я могу пожить у тебя несколько дней?

— Конечно.

— Мама говорит, что ты всё разрушила.

Я не стала отвечать сразу. Снег ложился ему на ресницы.

— А ты что думаешь?

Он посмотрел на дверь.

— Я думаю, что ты единственная сказала правду.

В гостиной он разложил на полу карандаши и начал рисовать. Через час протянул мне лист.

На рисунке был дом, горы и три человека, стоящие на крыльце. Один был зачёркнут, но не чёрной линией. Ноа просто стёр его ластиком, оставив на бумаге бледное пятно.

— Я не хочу больше выбирать между вами, — сказал он.

— Тебе не придётся.

— А папа?

— Он сам должен решить, каким отцом хочет быть.

Дэниел решил поздно, но всё-таки решил.

Он передал следствию переписку, признал, что подписал банковское распоряжение, и подтвердил, что Ванесса просила его подготовить документы об опеке. Благодаря этому удалось остановить оставшиеся переводы и восстановить доступ Ноа к фонду.

Следствие продолжалось несколько месяцев. Ваннеса получила наказание за подделку документов и попытку незаконного перевода средств. Дэниелу пришлось вернуть деньги и пройти длительную программу финансовой ответственности. Он не оказался в тюрьме, но потерял право распоряжаться фондом сына и на время не мог приближаться к моим счетам.

Я не праздновала это.

Я просто впервые за долгое время спала спокойно.

По вечерам мы с Ноа готовили суп, спорили о музыке и чистили снег с крыльца. Он устроился в местной школе, а я начала консультировать женщин, которые боялись признаться, что родственники управляют их деньгами.

В доме появились новые звуки: скрип карандаша по бумаге, хлопок дверцы холодильника, смех Ноа, когда он пытался научить меня пользоваться новой кофемашиной.

Через четыре месяца выпал первый настоящий снег.

Он накрыл дорогу, сосны и следы машин у дома.

Я стояла у окна, когда телефон снова зазвонил.

Это был Дэниел.

— Мама, я получил письмо от суда. Я могу приехать?

— Нет.

Он замолчал.

— Я хочу увидеть Ноа.

— Сначала напиши ему сам. Без просьб передать тебе ответ. Без давления. Если он захочет встречи, мы договоримся через адвоката.

— Ты правда больше не пустишь меня?

Я посмотрела на фотографию в ящике и на рисунок Ноа, прикреплённый магнитом к холодильнику.

— Я больше не буду спасать тебя от того, что ты сделал.