ЧАСТЬ 4 — На свадьбе сестры мать высмеяла мою жизнь перед тремястами гостями — но жених развернул бумаги, и её улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

— А кем?.. — переспросила я.

Отец не ответил.

Телефон продолжал вибрировать у него в руке, будто маленькое насекомое пыталось выбраться наружу. В зале пахло растопленным воском, мокрыми цветами и дорогим вином, которое никто больше не пил.

Гриффин взял у нотариуса папку.

— Второй счёт закрыла не мать, — сказал он. — Его закрыли по доверенности.

Я посмотрела на Ису.

Она стояла у стола в свадебном платье, с размазанной тушью и лицом человека, который только что узнал цену собственной мечты.

— По чьей доверенности? — спросила я.

Нотариус перевернула страницу.

— По доверенности, оформленной на Рен в двадцать шестом году жизни. Но доверенность была подписана через три дня после рождения Тео.

У меня перехватило дыхание.

Я вспомнила тот период. Больничную палату, дешёвый крем для рук на тумбочке, бессонные ночи и мать, которая приезжала дважды — каждый раз с готовыми формами.

«Тебе нельзя сейчас заниматься бумагами», — говорила она.

Я подписывала всё, что она клала передо мной, лишь бы она подержала ребёнка, пока я приму душ.

— Я не помню этой доверенности, — сказала я.

— Потому что вы её не подписывали, — ответила нотариус. — Подпись скопирована с заявления о рождении ребёнка.

Иса закрыла рот ладонью.

— Мама…

— Не смей смотреть на меня так, — отрезала мать. — Я делала то, что было нужно.

— Что именно? — спросила я.

— Оплачивала твою жизнь, пока ты играла в героиню.

Внутри меня что-то оборвалось.

Я вспомнила каждую ночь в приёмном отделении. Каждого пациента, которому держала руку, пока врач зашивал рану. Каждый раз, когда возвращалась домой на рассвете, а Тео спал, обняв старого плюшевого кита.

Мать называла это игрой.

— Ты перевела деньги не только на свадьбу, — сказал Гриффин.

Отец наконец заговорил:

— Часть пошла на погашение долга.

— Какого долга? — спросила Иса.

Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько стыда, что она отшатнулась.

— Я вложился в проект. Он провалился.

Мать перебила:

— Если бы мы потеряли дом, ты бы тоже обвиняла нас?

— Вы продали моё будущее, чтобы удержать своё прошлое, — сказала я.

Телефон отца снова зазвонил. Он отошёл к окну, но говорить там было не с кем прятаться: гости уже окружили его полукольцом.

— Да, — произнёс он в трубку. — Нет, операция не должна была…

Он осёкся.

На громкой связи банковский сотрудник сообщил, что перевод заморожен по заявлению нотариуса. Но на счёте фирмы оставалась сумма, которой не хватало до полного возврата.

— Где остальное? — спросила я.

Отец опустил взгляд.

— Я продал твою долю в квартире бабушки.

Иса издала короткий звук, похожий на удар.

— У бабушки была квартира?

— Она оставила её обеим внучкам, — сказала нотариус. — Рен должна была получить половину после совершеннолетия. Документы на продажу тоже оформлены с сомнительной подписью.

Я оглядела зал. Белые цветы, хрустальные бокалы, платье сестры, оплаченные мной музыканты.

Всё это стояло на вещах, которых я даже не знала.

Гриффин подошёл к Исе.

— Я любил тебя не за зал и не за это платье.

Она заплакала.

— Но ты всё равно уходишь.

— Я ухожу не из-за денег. Я ухожу потому, что ты позволила мне поверить в историю, которую сама знала ложной.

— Я боялась.

— Я тоже. Но я проверил документы, а ты выбрала молчание.

Эти слова ударили по ней сильнее, чем любой крик.

Мать попыталась вернуть микрофон.

— Рен, давай поговорим дома.

— Нет.

— Мы одна семья.

— Семья не прячет подпись за спиной человека, который работает ночами, чтобы накормить ребёнка.

Тео потянул меня за рукав.

— Мам, мы можем уйти?

Я наклонилась к нему.

— Да. Но сначала я должна сделать одну вещь.

Я подошла к столу с документами и взяла ручку нотариуса.

— Я не хочу забрать деньги ради мести, — сказала я. — Я хочу, чтобы их вернули туда, откуда взяли. На счёт Тео пойдёт только то, что действительно нужно для его образования. Остальное я направлю в фонд помощи детям сотрудников больницы.

Гриффин посмотрел на меня с тихим уважением.

— Это решение нельзя будет отменить одной подписью, — предупредил он.

— Поэтому я и подпишу его сама.

Нотариус составила заявление прямо на белой скатерти. Моя рука дрожала, но подпись вышла ровной.

Отец поставил свою рядом, когда понял, что другого пути нет.

Мать отказалась.

Тогда Иса взяла ручку.

— Я тоже подпишу, — сказала она.

Я посмотрела на неё.

— Зачем?

— Потому что деньги оплатили моё платье, мой зал и моё молчание.

Она сняла длинные серьги и положила их на стол.

— Их можно продать. И вернуть хотя бы часть.

— Это подарок бабушки, — сказала мать.

— Нет, — ответила Иса. — Это цена, которую я больше не хочу носить.

Гриффин забрал кольцо со стола и положил его в карман.

— Я оплачу остаток расходов гостям и поставщикам, — сказал он. — Но не из денег Рен.

— Ты не обязан, — возразила я.

— Знаю. Поэтому и делаю.

Он повернулся к гостям и объявил, что праздничный вечер заканчивается. Никто не спорил. Люди выходили молча, оставляя на столах нетронутые десерты и карточки с именами.

У дверей Иса догнала меня.

— Рен.

Я остановилась.

Она держала в руках маленькую коробку с семейными фотографиями.

— Мама хотела выбросить их, когда мы переезжали. Я забрала. Там есть фотографии бабушки и документы о квартире.

Я не сразу взяла коробку.

— Почему ты отдаёшь их сейчас?

— Потому что всю жизнь думала, что если буду удобной, меня будут любить. Сегодня поняла, что удобной я была только для неё.

За её плечом мать стояла у пустого главного стола. На белой скатерти осталась вмятина от бокала и раскрытый документ с её поддельной подписью.

Я не простила её в тот вечер.

Но и не стала кричать.

Я просто сказала Исе:

— Если хочешь исправить хоть что-то, начни с правды. Не со слёз.

Она кивнула.

На улице Тео держал коробку обеими руками.

— Это наше?

Я посмотрела на старые фотографии, на снимок бабушки возле той самой квартиры и на его серьёзное лицо.

— Теперь мы знаем, что у нас есть.

В понедельник мы с нотариусом подали документы на восстановление права собственности. Банк вернул замороженную сумму на мой счёт. Отец продал машину и долю в своей фирме, чтобы закрыть остаток. Мать уехала к сестре, потому что Иса отказалась оплачивать её расходы.

Гриффин не вернулся к свадьбе.

Но он пришёл в больницу через неделю, чтобы передать мне папку с подтверждением возврата денег. Мы поговорили в коридоре возле автомата с кофе.

— Ты всё ещё любишь Ису? — спросила я.

— Да.

— Тогда почему не простишь?

— Прощение не обязано возвращать человека на прежнее место.

Я запомнила эту фразу.

Иса начала работать в благотворительном центре, который помогал матерям-одиночкам. Не ради красивой фотографии — там не было фотографов. Она сама приносила туда деньги от проданных украшений и каждую субботу сортировала детские вещи.

Я не знала, станет ли она когда-нибудь сестрой, которой могла бы доверять.

Но однажды она приехала к нам и помогла Тео собрать книжный шкаф из сосновых деталей. Он всё время командовал, а она честно закручивала винты.

Когда шкаф был готов, Тео достал из коробки фотографию бабушки.

— Мама, куда её поставить?

Я посмотрела на снимок, на его ладони и на пустую полку над книгами.

— Туда, где её никто больше не сможет переписать.

Тео осторожно поставил фотографию рядом с медицинским пропуском, который я сняла с одежды после смены.

На снимке бабушка держала две девочки за руки.

И впервые я увидела, что одну из них она держала крепче.