ЧАСТЬ 4 — Я забрала троих детей, которых все возвращали, но после звонка из агентства моя сестра резко побледнела

ЧАСТЬ 4

Я взяла телефон у Клары, но женщина на другом конце уже говорила сама.

— Анна Белова? Меня зовут Вера Соколова. Я нотариус, у которого Марина Орлова оставила документы.

Виктор бросился ко мне.

— Не слушайте её!

Клара заслонила меня плечом.

— Ещё шаг — и я вызову охрану здания.

— Вы не знаете, что подписываете, — процедил Виктор.

— Зато я знаю, что вы сейчас пытаетесь отнять у детей единственное свидетельство о матери, — ответила я.

Вера продолжила:

— Марина просила передать вам пакет только в присутствии троих детей и представителя службы защиты. Я отправила его курьером. Он должен быть у вас через двадцать минут.

— Что в нём? — спросила я.

— Не по телефону. Но там есть распоряжение, которое касается дома номер девятнадцать.

Виктор резко отвернулся. Именно тогда я поняла: он боялся не только журнала.

Клара тоже это заметила.

— Что ещё сделала Марина?

Виктор молчал, и это молчание было не растерянностью. Он быстро считал варианты.

Ной подошёл к лестнице и постучал по нижней перекладине.

— Здесь пусто.

— Ты уверен? — спросила я.

— Я только прикрутил её обратно. Внутри был тайник, но я не смог открыть.

Он вставил маленький ключ из жестяной коробки в тонкую щель. Дерево щёлкнуло, и перекладина откинулась. Внутри лежал свёрток в вощёной бумаге.

Люси выдохнула:

— Мама всё-таки оставила его нам.

В свёртке оказался лист с печатью и короткое письмо. Я прочитала вслух:

«Если этот лист держит Анна Белова, значит, дети нашли человека, который не спросил, сколько они будут стоить. Дом номер девятнадцать принадлежит им до достижения совершеннолетия. Никто не может использовать его для выплат, залога или перевода. Я передаю им не стены, а место, где их не разлучат».

Эли заплакал первым. Он сел прямо на ступеньку и спрятал лицо в ладонях.

Ной смотрел на бумагу, не моргая.

Люси прошептала:

— Она правда знала о вас.

Я не сразу поняла смысл этой фразы.

— Что значит «обо мне»?

Клара достала из папки ещё один лист. На нём стояло моё имя, дата и заключение комиссии.

— Марина выбрала вас не случайно, — сказала она. — За год до смерти она видела ваше обращение в службу опеки. Вы написали, что готовы принять братьев и сестру вместе, даже если это потребует изменить весь дом.

— Я не знала, что она читала моё заявление.

— Она помогала готовить список будущих семей. Но после её смерти Виктор убрал эту страницу и отправлял детей только тем, кто соглашался на раздельное размещение или возвращал их после первого требования.

Люси посмотрела на меня.

— Мы не ломали семьи.

— Я знаю.

— Мы делали вид, что не умеем себя вести, чтобы нас не забрали по одному.

Эли вытер лицо рукавом.

— В одной семье хозяин сказал, что Люси будет жить наверху, а мы — в подвале. Тогда мы разбили его коллекцию чашек.

Ной добавил:

— В другой нас заставляли называть женщину мамой уже через два дня. Мы убежали в сарай.

Я закрыла глаза. Три недели я думала, что дети наконец расслабились. На самом деле они каждый день проверяли, не предам ли их я.

— Почему вы поверили мне? — спросила я.

Люси коснулась моей руки.

— Вы поставили четыре тарелки, хотя нас ещё не одобрили.

Это была такая маленькая вещь, что я почти забыла о ней. В первый вечер я накрыла стол на четверых автоматически, а потом испугалась собственной надежды.

Вера прибыла через полчаса. Она вошла с деревянным футляром, закрытым двумя печатями. Виктор уже пытался уйти, но у ворот его остановила председательница совета агентства, приехавшая вместе с Воронцовым.

— Это недоразумение, — сказал Воронцов. — Виктор действовал без моего ведома.

Павел поднял журнал.

— Тогда объясните свою подпись.

Воронцов посмотрел на страницу и побледнел.

— Это рабочие расчёты.

— Рабочие расчёты не содержат суммы за каждого ребёнка, — сказала Клара.

Вера открыла футляр. Внутри лежали нотариально заверенная копия журнала, письмо Марины и заявление о передаче дома детям. Последним документом была расписка Воронцова, где он подтверждал получение денег от нескольких «временных семей».

Он рванулся к футляру.

— Это украдено!

— Вы сами оставили отпечаток на восковой печати, — сказала Вера. — И подписали акт хранения.

Виктор выкрикнул:

— Если вы всё это опубликуете, дети останутся без агентства, без выплат и без защиты!

Я повернулась к нему.

— Они останутся с людьми, которые не продают их страх.

Председательница совета сняла с Виктора пропуск.

— С сегодняшнего дня вы отстранены. Все счета временно заморожены, а документы передаются независимой комиссии.

Воронцов попытался заговорить о репутации, пожертвованиях и сложных обстоятельствах. Но никто уже не слушал. Самое страшное для него случилось не тогда, когда открылась правда. Он потерял возможность распоряжаться тем, что считал своей собственностью: чужими судьбами.

Клара осталась рядом с нами и подписала заявление, подтверждающее, что дети не скрывали сведения ради выгоды. Павел дал письменные показания и согласился встретиться с родственниками Марины. Вера зарегистрировала право детей на дом, а временное решение о разлучении отменили в тот же день.

Виктор всё-таки подошёл ко мне у крыльца.

— Вы думаете, что спасли их? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Они спасли себя сами. Я только не отвернулась.

Он взглянул на Люси, Эли и Ноя. Дети стояли рядом, плечом к плечу, и держали в руках письмо матери.

— Вы не знаете, сколько проблем вас ждёт.

— Зато мы знаем, где будем встречать каждую из них, — ответила Люси.

Виктор ушёл, а Ной снова присел возле лестницы. Он вынул из кармана отвёртку и начал закреплять перекладину.

— Оставь, — сказала я. — Я вызову мастера.

— Нет, — ответил он. — Эту я хочу прикрутить сам.

Эли повесил на стену список покупок и добавил внизу: «Четыре пирога. Мама любит яблочный».

Люси взяла письмо Марины и вложила его в новый семейный альбом. На первой странице она написала наши имена, а под ними — дату, когда мы перестали быть временными друг для друга.

Я не обещала детям, что больше никогда не будет страшно. Такое обещание было бы ложью.

Я пообещала другое.

— Если кто-нибудь снова придёт за вами, — сказала я, — он сначала встретится со всеми нами.

Ной затянул последний винт. Поднялся, вытер ладони о штаны и проверил перекладину.

— Готово, — сказал он.

И впервые эта лестница вела не из дома наружу, а к четырём тарелкам на кухонном столе.