ЧАСТЬ 4 — Семь дней я угасал от «обычной инфекции», пока врач не увидела мой лодыжку и не побледнела

 

ЧАСТЬ 4

— Назовите имя, — сказал я.

Холт не ответил сразу. Он поднял глаза на Тристана, и тот понял раньше меня.

— Даниэль, — прошептал мой муж.

— Кто такой Даниэль? — спросил я.

Тристан сжал окровавленную ладонь.

— Твой отец.

Я рассмеялся, но смех оборвался болью в груди.

— Мой отец умер, когда мне было девять.

— Так тебе сказали.

Доктор Менса резко поставила флакон на стол.

— Холт, объясните нормально.

Детектив разложил перед нами бумаги. В первой была копия завещания, во второй — нотариальное распоряжение о передаче доли в фармацевтической компании. Получателем значился я. Условие было простым: если я не появлюсь у нотариуса до тридцатилетия, доля перейдёт Даниэлю Кроу.

— Мне тридцать исполняется через девять дней, — сказал я.

— Поэтому вам давали препарат, который имитировал тяжёлое заболевание, — ответил Холт. — Если бы вы оказались недееспособны, решение приняли бы за вас.

— Но зачем убивать меня?

— Потому что вы начали выздоравливать после первой дозы. Кто-то испугался, что вы доберётесь до документов.

Я смотрел на подпись в медицинской карте. Теперь буквы сложились в имя: доктор Сайлас Кроу, главный врач частной клиники и младший брат Даниэля.

Тристан опустился на стул.

— Сайлас пришёл ко мне сам. Сказал, что у него есть средство, которое только ухудшит твою рану на несколько дней. Он обещал остановить всё, если я буду менять повязки и не повезу тебя в больницу до утра.

— Ты поверил ему?

— В первый день. Потом уже нет.

— Тогда почему продолжал?

Тристан взглянул на меня. На его ресницах блестела влага.

— Он показал мне фотографию Лидии и сказал, что её сын исчезнет, если я заговорю. Я выбрал самый трусливый способ защитить вас обоих.

Мне хотелось ударить его. Хотелось прижаться к нему и спросить, почему он не позвонил, когда я лежал рядом и горел от жара.

Я сделал ни то ни другое.

— Ты украл мой бумажник, — сказал я.

— В нём была квитанция. Я спрятал её, когда понял, что Сайлас проверяет квартиру.

Лидия вдруг подняла металлический жетон.

— Номер кабинета на нём — не архив. Это старый кабинет отца Риса.

В комнате стало тихо, но не надолго.

Холт получил новое сообщение и прочёл его вслух:

— «Даниэль Кроу прибыл в нотариальную контору. Он предъявил свидетельство о смерти Риса Кроу и требует немедленной передачи доли».

Я почувствовал, как холод проходит от пятки до затылка.

— Свидетельство о моей смерти уже оформлено?

— Поддельное, — сказала доктор Менса. — Но нотариус может не успеть проверить его до подписания.

Тристан поднялся.

— Я поеду с тобой.

— Нет. Ты останешься здесь и дашь показания.

Он побледнел.

— Рис…

— Если ты хочешь хоть что-то исправить, начни с того, что перестанешь выбирать за меня.

Это было жестоко. Но в тот момент мне впервые за семь дней стало легче дышать.

В нотариальной конторе на площади часы показывали без десяти полночь. Даниэль стоял у стола в дорогом пальто, рядом с ним — Сайлас. На столе лежали печать, папка и моё свидетельство о смерти.

Даниэль повернулся.

— Ты не должен был сюда прийти.

— А вы не должны были хоронить меня до моей смерти.

Сайлас рванулся к папке, но Холт перехватил его руку. Доктор Менса положила перед нотариусом заключение лаборатории, а Лидия — журнал выдачи бланков.

— Это ничего не доказывает, — сказал Даниэль. — Мальчик болен и не понимает, что подписывает.

— Он понимает, — ответил нотариус. — И подпись в завещании принадлежит ему.

Даниэль усмехнулся.

— Подпись можно подделать.

Я достал из кармана металлический жетон.

— А вот этот кабинет вы забыли проверить. В нём лежит оригинал договора, который отец подписал собственноручно. Он оставил его не вам, а мне. И указал, что доля перейдёт к клинике, если я решу не продавать её.

Сайлас резко повернулся к брату.

— Ты говорил, что оригинала нет.

Даниэль посмотрел на него с такой яростью, будто именно в эту секунду понял, кто разрушил его план.

— Замолчи.

— Ты сказал, что только задержишь его! — выкрикнул Сайлас. — Ты обещал, что Рис не пострадает!

У меня внутри что-то оборвалось. Не от неожиданности. От окончательной ясности.

Даниэль потерял право на долю в тот миг, когда нотариус увидел поддельное свидетельство и заявление Сайласа. Сайласу пришлось подписать признание о заказе препаратов, чтобы Лидия получила защиту и её сын вернулся домой. Тристан не избежал последствий: он рассказал всё, передал переписку и согласился на лечение от зависимости, о которой прежде скрывал.

Я не вернулся к нему сразу.

Но и не вычеркнул его одной фразой.

Через три дня он пришёл в клинику, где я проходил восстановление. В руках у него был не букет и не оправдание, а папка с подписанными показаниями.

— Я принёс то, чего тебе не хватало, — сказал он.

— Мне не хватало мужа, который позвонит врачу.

— Я знаю.

— Нет, Тристан. Пока не знаешь.

Он кивнул.

Я передал свою долю клинике, но оставил за собой право направить деньги на отделение, где лечили людей без страховки. Доктор Менса стала руководить этой программой. Лидия получила работу там же и каждое утро проверяла архивы лично.

А Тристан начал не с просьб о прощении, а с правды — сначала для врачей, потом для себя.

В день, когда я вышел из больницы, доктор Менса вернула мне прозрачный пакет с янтарным флаконом. Я взял его и отнёс к контейнеру для опасных отходов.

— Оставите на память? — спросила она.

— Нет. Память у меня и так слишком хорошая.

Я бросил флакон внутрь. Медная крышка ударилась о металл, и этот сухой звук оказался громче любого признания.

У входа меня ждал Тристан. Он не подошёл, пока я сам не остановился.

— Куда теперь? — спросил он.

Я посмотрел на его ладони. Те самые руки, которые когда-то меняли мне повязки, а потом дрогнули перед чужой угрозой.

— В нотариальную контору, — ответил я. — Я хочу переписать договор.

— На клинику?

— На отделение токсикологии. И вписать туда пункт о проверке каждого лекарства.

Он слабо улыбнулся.

— Ты всё-таки решил оставить что-то после себя.

— Я решил оставить людям шанс, которого у меня самого едва не отняли.

Тристан кивнул и пошёл рядом, не касаясь меня.

А в моём кармане лежал металлический жетон с номером старого кабинета — единственная вещь, которую отец оставил мне при жизни и которую никто не смог подделать.