ЧАСТЬ 4

Этим человеком оказался не чужой чиновник и не таинственный родственник Натальи.

Это был председатель сельсовета Громов.

Он пришёл к нам через двадцать минут после звонка, в чистой рубашке и с мокрым зонтом. На его ботинках не было ни одной капли грязи, хотя дорога к нашему дому превратилась в кашу.

Алёша сидел на лавке у печи и держал машинку обеими руками.

Наталья стояла возле окна. Зина — у стола, бледная, с прижатыми к груди ладонями.

Я не предложила Громову чаю.

— Вы хотели меня видеть? — спросил он.

— Это вы помогли подделать заявление Натальи?

Он снял шапку и аккуратно положил её на колени.

— Вы не понимаете всей ситуации.

— Тогда объясните так, чтобы понял и я, и этот ребёнок.

Громов бросил взгляд на Алёшу.

— Его отец был опасным человеком. Если бы Наталья забрала сына, он нашёл бы их обоих. Я попросил Зину оформить всё так, чтобы мальчик попал в хорошую семью.

— В нашу? — спросил Михаил.

— В любую семью, где его не достанут.

— А письма? — спросила Наталья.

Громов тяжело вздохнул.

— Я решил, что лучше не тревожить прошлое.

— Вы решили за всех, — сказала я.

Он посмотрел на меня почти раздражённо.

— Вы дали ему то, чего она не смогла дать. Дом. Одежду. Имя. Зачем снова открывать старую рану?

Я подошла к Алёше и присела рядом.

— Потому что рана не становится здоровой, если накрыть её одеялом.

Мальчик поднял глаза.

— Мама, она правда меня родила?

— Да.

— А ты меня оставишь?

— Никогда.

— Даже если у тебя родится малыш?

Я взяла его ладонь и положила на свой живот.

— Слушай. Здесь будет твой брат или сестра. А ты уже здесь, рядом со мной. Одно не отменяет другое.

Наталья плакала молча. Потом достала из пакета маленький вязаный носок.

— Я связала его, когда тебе было три месяца. Думала, что когда-нибудь отдам. Но не знала кому.

Алёша посмотрел на носок.

— Он маленький.

— Ты тоже был маленьким.

— А машинку я сам маме Вере подарил.

— Я знаю, — сказала Наталья. — В письме Зины было написано, что ты любишь машины.

Зина вздрогнула.

Я повернулась к ней.

— Вы читали письма?

Она закрыла лицо руками.

— Я боялась, что если передам их, Наталья заберёт его. А потом… потом вы стали ему настоящей матерью, и я решила, что так будет лучше.

— Лучше для кого?

Зина не ответила.

Громов встал.

— Всё это можно решить без шума. Подписи исправят, документы приведут в порядок. Наталья откажется от претензий, а вы сохраните семью.

— Нет, — сказала я.

Он нахмурился.

— Вы же понимаете, что если начнётся проверка, вопросы будут ко всем?

— Пусть будут.

Михаил шагнул рядом со мной.

— Мы не станем прятать правду, чтобы кому-то было удобнее.

Алёша вдруг поднялся и подошёл к Наталье. Он остановился в двух шагах, словно между ними лежала невидимая лужа.

— Ты будешь приходить?

Наталья опустилась перед ним.

— Если ты захочешь.

— А если я не захочу?

— Я всё равно буду ждать. Но не стану тебя тянуть к себе.

Он подумал и протянул ей машинку.

Наталья испуганно посмотрела на него.

— Можно подержать?

— Только осторожно. Колесо потерялось.

Она взяла игрушку так бережно, будто это была не пластмасса, а чья-то жизнь.

Я ожидала, что внутри поднимется ревность. Что я увижу в Наталье угрозу. Но увидела женщину, которая слишком поздно получила право прикоснуться к собственному сыну.

— Алёша, — сказала я, — покажи ей, где ты спишь.

Он посмотрел на меня.

— А потом ты расскажешь про малыша?

— Обязательно.

Они ушли в соседнюю комнату. Наталья остановилась у его кровати, провела пальцами по деревянной спинке и спросила, можно ли ей сесть рядом.

Алёша кивнул.

Мы с Михаилом остались на кухне напротив Громова и Зины.

— Завтра я подам заявление в район, — сказала я. — Не для мести. Чтобы у Алёши были настоящие документы и чтобы никто больше не решал его судьбу за закрытой дверью.

Громов смотрел на меня долго.

— Вы рискуете разрушить спокойствие мальчика.

— Спокойствие, построенное на лжи, уже разрушено.

Зина сняла с шеи платок и положила его на стол.

— Я отдам всё, что сохранила.

— Все письма?

— Все.

В ту ночь Алёша впервые не пришёл проверять, на месте ли моя кровать. Он уснул рядом с Натальей, положив машинку между ними.

Утром мы втроём отправились в районный отдел опеки. Михаил нёс папку, Наталья — маленький вязаный носок, а Алёша вёз велосипед, цепляя педалью каждый второй камень.

Когда чиновница спросила, с кем он хочет жить, он посмотрел на меня, потом на Наталью.

— С мамой Верой, — сказал он. — А Наталья пусть приходит. Она тоже моя.

Наталья закрыла рот рукой.

Я почувствовала, как у меня под ладонью шевельнулся ребёнок.

В тот день мы не стали делить любовь на родную и неродную. Мы просто перестали заставлять Алёшу выбирать.

Через неделю Громов сложил полномочия и передал документы комиссии. Зина отдала письма и уехала к сестре. Наталья сняла комнату в соседнем районе, чтобы быть близко, но не врываться в нашу жизнь.

Она приходила по воскресеньям.

Сначала Алёша разрешал ей только смотреть, как он катается. Потом стал показывать рисунки. Потом однажды принёс ей хлеб и сказал, что мама Вера печёт его лучше всех.

Наталья засмеялась сквозь слёзы.

— Значит, мне придётся учиться.

— Учись, — серьёзно ответил Алёша. — Я проверю.

А когда родилась маленькая Соня, Алёша сам положил в её кроватку ту машинку без колеса.

Я испугалась и спросила:

— Ты точно хочешь оставить её здесь?

Он кивнул.

— Пусть Соня знает, что у неё есть старший брат.

Наталья стояла рядом и держала в руках тот самый вязаный носок. Она посмотрела на меня, но ничего не сказала.

И не нужно было.

Алёша наклонился к сестре и прошептал:

— Не бойся. У нас никто никого не отдаёт.