ЧАСТЬ 4

Телефон выпал из руки Дантэ и ударился о край стола.

На несколько секунд никто не двинулся.

Даже Лео перестал плакать.

Потом зазвонил телефон Марко.

Он взглянул на экран, и его лицо стало серым.

— Кто это? — спросил Дантэ.

Марко не ответил.

Я увидела имя на экране раньше него. «Элиас Брин». Так звали нотариуса, который много лет обслуживал семейные дела Росселли. Человека, чья подпись стояла на каждой доверенности, каждом завещании и каждом документе о наследстве.

Марко сбросил вызов.

Через секунду телефон зазвонил снова.

— Возьми, — сказал Дантэ.

— Это не твоё дело.

— Ты пришёл в мой ресторан с угрозами и требуешь моего сына. Теперь это моё дело.

Марко поднял трость, но рука у него дрогнула.

Дантэ сделал знак охраннику. Тот забрал телефон и включил громкую связь.

— Марко, — раздался хриплый голос Элиаса, — вы должны знать: Марисоль добралась до часовни Святой Агаты. Она принесла оригинал книги родов.

Доктор Моралес резко вдохнула.

— Она нашла её раньше нас.

— Что за книга? — спросила я.

Доктор посмотрела на меня.

— В ней записывали каждое рождение от руки. Её не успели заменить, потому что священник отказался отдавать ключ от архива.

Марко развернулся к выходу.

— Я еду туда.

— Нет, — сказал Дантэ.

— Ты не можешь удерживать меня.

— Мне не нужно тебя удерживать. Тебе нужно понять, что все твои люди уже знают, кто ты.

Охранники закрыли проход. На лицах у них не было прежнего почтения. Рокко, старший из них, держал ладонь возле кобуры, но смотрел не на Марко, а на Дантэ.

— Шеф, — сказал он, — мы только что получили сообщения от портовых рабочих. Люди Марко вывезли из хранилища документы фонда.

— Сколько?

— Три коробки. Но одну они оставили.

Он поставил на стол маленький деревянный ящик. На крышке была выжжена ласточка.

Я почувствовала, как Лео шевельнулся у меня на руках.

— Это матери, — сказала я.

Внутри лежали квитанции, письма и фотография. На фотографии Марисоль держала меня младенцем. Рядом стояла другая женщина — София Росселли. Они смотрели друг на друга не как враги.

На обороте было написано: «Если однажды правда выйдет наружу, не разделяйте детей».

Я перечитала фразу дважды.

— Какие дети? — спросил Дантэ.

Доктор Моралес побледнела.

— София была беременна не от Дантэ.

Марко рассмеялся, но смех оборвался кашлем.

— Ещё одна сказка.

Доктор взяла письмо.

— София узнала, что Марко собирается использовать ребёнка, и решила помешать ему. Она согласилась воспитывать Лео как своего, но хотела признаться Дантэ после родов. А потом узнала, что настоящего ребёнка Марисоль уже забрали.

— Почему она молчала? — спросила я.

— Потому что Марко пригрозил убить тебя. Ты тогда была младенцем. София пыталась собрать доказательства, но умерла до того, как смогла их передать.

Дантэ отвернулся. Его плечи напряглись, будто на них внезапно легли все двадцать лет.

— Я думал, она умерла от осложнений, — сказал он.

— Она умерла после того, как отказалась подписывать бумаги фонда, — ответила доктор. — В медицинской карте это тоже подделали.

Марко бросил трость на пол.

— Вы все хотите сделать меня чудовищем. Но без меня этот ребёнок вырос бы в нищете.

Я посмотрела на него.

— Вы не спасли Лео. Вы сделали его заложником.

— Я дал ему имя.

— А моя мать дала ему жизнь.

Дантэ медленно подошёл ко мне. Я инстинктивно отступила, прижав Лео к груди.

Он остановился.

— Я не заберу его у вас.

— Вы двадцать лет жили с чужой ложью.

— Я знаю.

— И вы не заметили, что София боялась?

Он опустил глаза.

— Я замечал. Просто верил, что деньги могут исправить всё, чего я не хотел видеть.

Это был первый честный ответ за весь вечер.

В половине десятого мы приехали к часовне Святой Агаты. Дождь бил по каменным ступеням, а колокол над входом раскачивался от ветра. Марисоль сидела внутри, закутавшись в тёмный платок. Она похудела, на виске виднелся свежий порез, но когда увидела меня, поднялась.

— Алина.

Я не смогла ответить.

Она протянула ко мне руки, но остановилась, не решаясь прикоснуться.

— Ты имеешь право ненавидеть меня.

— Ты была жива.

— Да.

— Ты знала, что мой сын жив.

Марисоль закрыла лицо ладонями.

— Я узнала это только через год. Марко показал мне фотографию Софии с ним. Я пыталась забрать его, но у меня не было ни денег, ни сил. Потом он пригрозил тебе. Я выбрала трусость и назвала её защитой.

Лео заворочался. Я передала его матери.

Марисоль прижала внука к себе и заплакала так тихо, что этот плач казался старше самой часовни.

— Он похож на тебя, — сказала она.

— Он похож на нас обеих.

Дантэ стоял у стены. Он не вмешивался.

Марко появился в дверях через несколько минут. За ним шли двое его людей, но они остановились на пороге. Рокко успел поговорить с ними раньше и показал им документы фонда, где Марко переводил деньги на тайные счета.

— Отдай книгу, — сказал Марко.

Марисоль прижала её к груди.

— Ты слишком поздно пришёл.

— Ты не понимаешь, что будет, если это увидят люди.

— Люди уже увидели.

Элиас Брин стоял рядом с доктором Моралес. Он принёс копии всех бумаг и признался, что годами подделывал подписи по приказу Марко. Но у него сохранился один документ, который Марко не проверил: распоряжение Софии, составленное за день до смерти.

Она оставляла Лео не состояние Росселли, а право узнать правду о своём происхождении, когда ему исполнится восемнадцать. Если же правда скрывалась, все её личные активы переходили не Дантэ и не Марко, а ребёнку, которого она называла сыном.

Марко затевал всё ради управления фондами.

Но теперь фонды принадлежали Лео.

Не Марко.

Не Дантэ.

И даже не мне.

Дантэ прочитал документ, а затем отдал его мне.

— Я подпишу отказ от управления, — сказал он. — До совершеннолетия Лео всем будет распоряжаться независимый совет. В него войдут ты, доктор Моралес и представитель работников порта.

Я посмотрела на него.

— А вы?

— Я буду отцом, если ты позволишь. Не владельцем.

Марко коротко усмехнулся.

— Ты думаешь, можешь отказаться от власти и остаться живым?

Дантэ повернулся к нему.

— Я не отказываюсь от власти. Я отказываюсь делать вид, что она важнее моего сына.

Марко шагнул вперёд, но его собственные люди перекрыли ему дорогу.

— Вы все предатели.

— Нет, — сказал Рокко. — Мы просто больше не работаем на человека, который продавал детей ради печати на бумаге.

Марко посмотрел на каждого по очереди. Потом на Лео. В его глазах впервые не было торжества — только пустота человека, у которого забрали не деньги, а право приказывать.

Он ушёл до рассвета. Не в наручниках и не под крики. Его остановили собственные счета, собственные подписи и люди, которые перестали бояться. Когда утром банки заморозили переводы фонда, а портовые рабочие отказались выполнять распоряжения его доверенных лиц, Марко потерял всё, ради чего двадцать лет строил эту ловушку.

Дантэ передал документы властям, но не стал прятаться за ними. Он лично рассказал совету фонда о подмене записей, о Софии и о том, что произошло с Марисоль. Его имя раскололось в газетах, а сделки замерли одна за другой. Он лишился репутации непогрешимого босса.

Я лишилась другой вещи — уверенности, что прошлое можно пережить, если о нём молчать.

В конце недели мы снова пришли в «Аврелию». Каррильо поставил перед Лео блюдце с кусочком банана, а тот немедленно бросил деревянного слоника на скатерть.

— Он всё ещё выбирает людей по первому взгляду, — сказал Дантэ.

— Нет, — ответила я. — Он выбирает тех, кто остаётся.

Марисоль сидела рядом со мной. Она всё ещё боялась смотреть мне в глаза, но держала ладонь возле моей руки, не касаясь её без разрешения.

Я сама накрыла её пальцы своими.

Дантэ достал из кармана медную цепочку Лео. Её сняли, чтобы проверить замок. На обратной стороне пластинки блестела дата моего рождения.

— Это должно быть у него, — сказал он.

Я взяла цепочку и застегнула её на щиколотке сына. Лео засмеялся и потянулся к деревянному слонику.

На маленьком боку игрушки трещина разошлась окончательно, и внутри показался свернутый клочок бумаги.

Я развернула его.

Там детским почерком София написала всего четыре слова:

«Он должен знать твоё имя».

Лео потянулся ко мне из рук Дантэ, и я впервые не испугалась того, что прошлое нашло меня.