ЧАСТЬ 4 — Я нашла дочь у горящего сарая, где был связан хозяин поместья, и когда он увидел меня, его лицо побледнело

ЧАСТЬ 4

Я не сразу поняла смысл его слов.

В доме пахло дымом, мокрой шерстью и расплавленным воском. Мэйзи спала у меня на руках, уткнувшись носом в плечо. Её пальцы всё ещё сжимали край жёлтого свитера.

— Какого анализа? — спросила я.

Полицейский протянул мне телефон.

— Врач сказал, что это срочно.

Я отошла к окну.

— Нора Эллис слушает.

На другом конце плакала женщина.

— Мы сравнили образец вашей дочери с образцом, который несколько лет назад оставил Роман Дука. Совпадение исключено.

Я посмотрела на Романа.

Он услышал последние слова и застыл.

— Что это значит? — спросила я.

— Роман не отец Мэйзи. Но в базе нашёлся другой образец. Его оставили при обследовании новорождённых в день рождения вашей дочери.

— Кто?

Женщина назвала имя.

Адриан Дука.

У меня подогнулись колени.

Роман медленно повернулся к брату.

— Мэйзи — твоя дочь?

Адриан молчал.

Елена закрыла лицо ладонью.

— Не смей, — прошептала она.

Но было поздно. В комнате вдруг стало слышно всё: потрескивание дерева, капли дождя на стекле, тяжёлое дыхание Романа.

— Ты знал? — спросил он.

Адриан поднял голову.

— Она родилась до моего брака. Я не мог позволить, чтобы это стало известно.

— Ты оставил свою дочь служанке?

— Я оставил её матери, которая не хотела отдавать ребёнка в этот дом.

Я крепче прижала Мэйзи.

— Ты знал, что я её мать.

— Я знал, что ты единственная, кто будет её защищать.

— И всё равно приказал убить нас?

— Я не приказывал убивать её! Пожар должен был уничтожить Романа и бумаги.

— Ты слышал, как Виктор сказал, что оставит ребёнка внутри, — произнёс Роман. — И ничего не сделал.

Адриан отвёл глаза.

В этот момент полицейские надели наручники на Виктора, Елену и Адриана. Виктор сопротивлялся, крича, что его подставили. Елена молчала. Только проходя мимо меня, она остановилась.

— Ты не понимаешь, что он сделает с тобой, — сказала она.

— Кто?

Она посмотрела на Романа.

— Мужчина, которого ты спасла. Он никогда не отпускает свидетелей.

Роман услышал это.

— Я не такой, как вы.

Елена усмехнулась.

— Тогда докажи.

В участке нас разделили. Мэйзи осмотрел врач, обработал ей глаза и выдал маленькую тканевую игрушку — зелёного кита с пришитым плавником. Роман сидел в коридоре, прижав ладонь к перевязанному запястью.

— Я не знал, — сказал он, когда я вышла.

— Теперь знаешь.

— Я не заберу её.

Я посмотрела на него с недоверием.

— Она моя дочь, но это не делает меня её отцом. Ты была рядом с ней каждый день. Ты спасла её.

— Почему ты тогда защищал нас?

Роман долго молчал.

— Потому что моя жена погибла, а я позволил людям рядом со мной превратить её смерть в инструмент. Потому что думал только о власти. А когда услышал голос Мэйзи в дыму, понял, что впервые должен отвечать не за дом, а за живого человека.

Через час адвокат Романа приехал в участок. Он положил перед ним бумаги.

— Вы можете использовать результаты анализа, чтобы забрать ребёнка и получить контроль над наследством Адриана.

Роман даже не посмотрел на документы.

— Уберите их.

— Это ваше право.

— Моё право — не превращать девочку в очередной актив.

Адвокат нахмурился.

— Вы понимаете, сколько денег теряете?

— Сегодня я потерял брата, жену и весь дом, который считал крепостью. Деньги переживу.

Он подписал только один документ — отказ от любых претензий на опеку над Мэйзи.

Потом передал мне ключи от небольшого дома у реки.

— Это не подарок, — сказал он. — Это жильё для вас на первое время. Оно принадлежало моей матери. Никто не сможет вас выселить.

— Я не возьму деньги.

— Тогда возьми возможность начать без страха.

Я забрала ключи не сразу.

На следующий день следователь показал нам запись с подвески в отдельной комнате. Виктор говорил о пожаре. Адриан обсуждал документы. Елена называла Мэйзи частью расчёта.

Роман сидел напротив экрана и слышал собственный дом чужими голосами. Когда зазвучала фраза о ребёнке, он опустил голову.

— Я сам построил место, где это стало возможным, — сказал он.

Никто ему не ответил.

Через две недели сарай снесли. От него осталась только обугленная металлическая защёлка и кусок красного шланга, который пожарные не смогли забрать. Я нашла его среди мокрых листьев и положила в коробку с детскими рисунками.

Главный дом закрыли для следствия.

Комната Мэйзи на служебной террасе опустела. На подоконнике остался её жёлтый мелок, надломленный пополам. Я не стала его выбрасывать.

В тот вечер Роман пришёл к реке.

Он стоял у калитки без охраны, в простой тёмной куртке, и выглядел старше на десять лет.

— Можно увидеть её?

Мэйзи спряталась за мою ногу.

— Не сегодня, — сказала я.

Роман кивнул.

— Я подожду.

— Не жди у двери. Если она захочет, я сама приведу её.

— Хорошо.

Он ушёл, не споря.

Месяц спустя мы переехали в маленький город у реки. Я устроилась помощницей в детскую библиотеку. По утрам раскладывала книги, варила кофе в старой стеклянной кофеварке и проверяла, чтобы Мэйзи не рисовала на страницах.

Она всё равно иногда рисовала.

На первом рисунке был дом с красной крышей, рядом — три человека и большое жёлтое солнце. Роман стоял отдельно, за забором.

— Почему он там? — спросила я.

Мэйзи задумалась.

— Он пока учится стучать.

Я улыбнулась.

— Это правда.

По вечерам мы гуляли вдоль воды. Мэйзи собирала гладкие камни, а я больше не вздрагивала от каждого автомобильного шума. Ночью мне иногда снился дым, но я просыпалась в тишине и слышала дыхание дочери за стеной.

Через три месяца пришло письмо от Романа.

Он не просил вернуться.

Не оправдывался.

Только написал, что суд назначил первое заседание по делу Виктора, Адриана и Елены, а сам он продал поместье и перевёл деньги в фонд помощи детям, оставшимся без родителей.

В конце было всего две строки:

«Я не знаю, заслуживаю ли когда-нибудь доверия Мэйзи. Но я буду жить так, чтобы она однажды могла ответить сама».

Я сложила письмо и убрала в ящик.

Через неделю он прислал ещё одно сообщение.

«Можно приехать в субботу?»

Я долго смотрела на экран.

Потом написала:

«Не сейчас. Когда Мэйзи сама спросит — я позвоню».

Ответ пришёл почти сразу.

«Я понял».

И впервые он действительно понял.

В конце зимы выпал первый снег. Мэйзи надела красные варежки и выбежала во двор. Я стояла у окна, держа в руке ту самую подвеску в форме чайника. После пожара она больше не работала. Красный огонёк погас навсегда.

Но я не выбросила её.

Внутри маленькой крышки осталась царапина от камня, которым я била по двери сарая. Каждый раз, когда я проводила по ней пальцем, вспоминала не огонь и не страх.

Я вспоминала, как моя дочь вернулась за водой.

Как маленькие руки повернули ржавый вентиль.

Как человек, которого все считали непобедимым, впервые позволил себя спасти.

Мэйзи постучала в стекло.

— Мама, смотри! Снег похож на сахар!

Я открыла дверь и вышла к ней.

На крыльце лежал конверт от Романа. Я не стала открывать его. Просто убрала рядом с письмами и закрыла ящик.

Потом повесила чайниковую подвеску на гвоздь у входа.

Не как память о пожаре.

Как знак, что дверь теперь запираю я.