ЧАСТЬ 4

— Он ещё не знал, что документ, который должен был уничтожить Гемму, на самом деле был подписан ею самой.

Я поняла это, когда увидела папку в руках мужчины у больничного входа.

На обложке стояла печать нотариуса и дата, поставленная за неделю до свадьбы.

Роман заметил нас и быстро спрятал папку под пальто.

— Лидия, ты не должна вмешиваться в дела взрослых.

— Тогда зачем вы принесли сюда документы?

— Чтобы защитить детей.

— От кого?

Он не ответил.

Габриэль шагнул к нему, но я остановила его ладонью.

— Пусть он покажет папку.

— Я не обязан ничего тебе показывать.

— Нет, обязаны будете показать нотариусу. И врачу. И Гемме, когда она сможет говорить.

Роман усмехнулся.

— У тебя нет полномочий.

— Зато у меня есть письмо отца, банковский договор и расписка, которую вы прятали двадцать лет.

Улыбка исчезла с его лица.

Мужчина в дорогом пальто сделал шаг назад.

— Вы сказали, что фонд принадлежит вам, — произнёс он. — Вы не говорили о долге.

Роман резко повернулся к нему.

— Это семейный спор.

— Нет, — ответила я. — Это подделка доверенности и попытка получить доступ к счёту женщины, которая сейчас лежит в реанимации.

Габриэль достал телефон.

— Я уже отправил копии документов нотариусу, который оформлял фонд. Он едет сюда.

Роман побледнел.

В этот момент из реанимации вышла врач.

— Гемма пришла в сознание, — сказала она. — Но состояние тяжёлое. Она спрашивает о муже и сестре.

— Мы здесь, — ответил Габриэль.

Врач задержала его.

— Есть ещё один вопрос. Один ребёнок стабилен, второй нуждается в срочной процедуре. Нам требуется подпись матери или лица, указанного в её распоряжении.

Роман поднял папку.

— Вот почему я здесь.

Я раскрыла письмо Геммы.

— В её распоряжении указано другое лицо.

— Оно недействительно, — бросил Роман. — Я уже предъявил документ, согласно которому Гемма признана неспособной самостоятельно принимать решения.

— Покажите его, — сказала я.

Он вынул лист.

Я увидела подпись матери, дату и фразу о том, что Гемма якобы передаёт Роману право распоряжаться фондом, квартирой и будущими детьми.

Габриэль сжал кулаки.

— Это подделка.

— Документ заверен нотариально.

— А вот этот — нет, — сказала я и достала договор из папки отца. — Но рядом с ним лежит оригинальная расписка, где вы признаёте, что не имеете никакого права на семейные деньги.

Мужчина в пальто подошёл ближе.

— Роман, объясните, почему в расписке указано, что вы должны вернуть средства до совершеннолетия Геммы?

— Потому что это старый документ.

— А почему подпись на доверенности отличается от подписи вашей сестры?

Роман дёрнул головой.

— Она изменилась с возрастом.

— Нет, — сказала я. — Мама после инсульта перестала писать правой рукой. А доверенность подписана правой. В день, указанный здесь, она уже не могла держать ручку.

Наступила пауза.

Не пустая. Острая.

Роман посмотрел на меня, и я увидела в его глазах не раскаяние, а расчёт. Он понял, что проигрывает, и решил ударить туда, где я была слабее всего.

— Ты думаешь, Гемма хотела этого брака? — спросил он. — Она сама говорила, что Габриэль женился на ней только из-за фонда. Спроси его, кого он любил до свадьбы.

Мир на секунду качнулся.

Габриэль закрыл глаза.

— Лидия, я действительно любил тебя, — сказал он.

Роман улыбнулся.

Но Габриэль продолжил:

— До того дня, когда понял, что любовь к тебе не даёт мне права выбирать твою жизнь. Гемма была не способом остаться рядом с Лидией. Она была человеком, которому я дал слово. И человеком, которого я полюбил сам.

У меня защипало глаза.

Роман резко рассмеялся.

— Трогательно. Только это не изменит документы.

— Изменит, — раздался слабый голос.

Гемму привезли в коридор на каталке. На её лице была кислородная маска, волосы прилипли ко лбу, а пальцы сжимали край одеяла. Она выглядела маленькой и измученной, но глаза у неё были ясными.

Габриэль бросился к ней.

— Тебе нельзя вставать.

— Я не вставала, — прошептала она. — Меня привезли.

Я опустилась рядом с каталкой.

— Гемма, ты слышала?

— Роман опять пришёл за папиными деньгами?

Роман отступил.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

Гемма подняла руку. На её пальце не было кольца, но под ногтем осталась тонкая полоска зелёного фетра — того самого, который я когда-то подкладывала под серебряный ободок.

— Я понимаю, — сказала она. — Я подписала бумагу не для него.

Врач наклонилась к ней.

— Гемма, нам нужна ваша воля. Кто должен принимать решение по поводу детей?

Гемма посмотрела сначала на Габриэля, потом на меня.

— Мы оба. Но если я не смогу… Лидия.

У меня перехватило дыхание.

— Я?

— Ты моя сестра. Ты не будешь решать за меня. Ты будешь спрашивать, чего бы я хотела.

Я накрыла её руку своей.

— Обещаю.

— Не обещай, если испугаешься.

— Всё равно обещаю.

Она повернула голову к Габриэлю.

— А ты не смей уходить, пока я не выберу имена.

Он рассмеялся сквозь слёзы.

— Я никуда не уйду.

Роман ещё пытался спорить, но нотариус приехал через десять минут и подтвердил подлинность договора отца. Его доверенность признали ничтожной прямо в больничной комнате. Мужчина в дорогом пальто забрал у него папку и ушёл, сказав, что больше не будет представлять человека, который скрыл долг.

Роман остался один.

Он потерял не только доступ к фонду. Он потерял сделку, ради которой столько лет подделывал бумаги: собирался продать квартиру Геммы и вложить её деньги в строительный проект. Покупатель отказался от сделки в тот же день.

Но самое страшное для него произошло позже.

Когда Гемму перевели в палату, она попросила, чтобы я принесла письмо отца.

— Прочитай вслух, — сказала она.

Я раскрыла лист. Внизу стояла короткая фраза:

«Мои дочери не должны защищать друг друга от жизни. Они должны сделать так, чтобы каждая могла выбрать её сама».

Гемма слушала, закрыв глаза.

Габриэль сидел у её кровати и держал её за руку. На тумбочке лежало снятое серебряное кольцо, а рядом — маленький кусочек зелёного фетра.

Через несколько часов врачи сообщили, что оба ребёнка живы. Мальчику требовалась помощь с дыханием, но он крепко сжал палец медсестры. Девочка заплакала первой, и этот звук разбудил Гемму.

— Имена, — прошептала она.

— Давай завтра, — попросил Габриэль.

— Нет. Я слишком долго ждала.

Она посмотрела на меня.

— Девочку назовём Еленой. В честь мамы.

Я кивнула.

— А мальчика?

Гемма улыбнулась.

— Павлом. В честь папы.

Габриэль опустил голову к её руке.

— Хорошие имена.

Через несколько дней Роман пришёл в больницу без папок и без уверенности в голосе. Он стоял у палаты, пока Гемма спала, и попросил поговорить со мной.

— Я хотел вернуть деньги, — сказал он. — Долги выросли. Я думал, что если получу фонд, смогу всё исправить.

— Вы могли попросить.

— Твой отец бы не дал.

— Он дал вам шанс. Вы подписали расписку и решили, что проще украсть.

Роман посмотрел на дверь палаты.

— Она никогда меня не простит.

— Это не мне решать.

— А ты?

Я вспомнила, как он называл Гемму неспособной, как говорил о ней в третьем лице, пока она лежала за стеной и боролась за жизнь.

— Я не буду притворяться, что ничего не произошло.

Он кивнул.

— Что мне делать?

— Вернуть всё, что можете. Не словами. По частям, если больше никак. И больше никогда не подписывать за неё ни одной бумаги.

Роман ушёл.

Судебного спектакля не понадобилось: нотариус аннулировал доверенность, банк заблокировал попытку перевода, а договор займа стал основанием для взыскания долга. Роману пришлось продать собственный дом, чтобы вернуть первую часть денег фонду. Гемма узнала об этом и сказала только:

— Он продал дом, который хотел купить на мои деньги.

Потом добавила:

— Хорошо. Пусть знает, каково это — потерять место, которое считал своим.

Она не злорадствовала. Просто впервые сама вынесла решение.

Габриэль тоже признался мне в том, о чём молчал годами: после свадьбы он боялся, что я возненавижу его. Он любил меня когда-то, но со временем понял, что наша близость была дружбой, привычкой и страхом потерять друг друга. С Геммой он не спасал прошлое. Он строил настоящее.

Я сказала ему, что мне потребуется время, чтобы перестать чувствовать себя третьей лишней в их браке.

Гемма услышала это и немедленно возмутилась:

— Ты не третья. Ты первая сестра.

— А ты младшая.

— Я жена.

— И мать.

— И всё равно младшая.

Мы засмеялись так громко, что медсестра попросила нас говорить тише.

В тот день, когда детей впервые принесли к Гемме, она попросила меня достать из сумки серебряное кольцо. Я аккуратно вставила под него новый кусочек зелёного фетра, потому что старый намок и распался в больнице.

— Ты опять чинишь то, что разваливается, — сказала Гемма.

— Только кольцо.

Она посмотрела на меня серьёзно.

— Не только.

Я не стала спорить.

Габриэль положил Елену рядом с Геммой, а маленького Павла — у её плеча. Гемма провела пальцем по крошечной ладони сына и прошептала:

— Папа обещал, что мы сами выберем свою жизнь.

Я посмотрела на письмо, лежавшее у неё на одеяле, и впервые поняла: отец оставил нам не деньги и не тайну.

Он оставил нам право не быть чьей-то обязанностью.

Гемма надела кольцо, прижала его к ладони и сказала детям:

— А теперь вы будете знать: в нашей семье никто не решает за другого.

И маленькая Елена, будто услышала, сжала пальцы вокруг зелёного фетра.