ЧАСТЬ 4

Он не успел договорить.

Серхио резко распахнул дверь во двор.

Мужчина с кожаной папкой стоял у ворот. На нём был мокрый плащ, а в руке — связка ключей.

—Представитель банка? — спросил адвокат.

—Да. Я приехал забрать документы по договору залога.

—Вы никуда не поедете.

—У меня есть распоряжение владельца.

—У вас есть поддельное распоряжение.

Мужчина взглянул на Давида.

Тот впервые за вечер отвёл глаза.

Серхио позвонил в полицию, затем в банк. Он говорил спокойно, коротко, без единого лишнего слова. Я стоял рядом с матерью и держал её за руку. Её пальцы были ледяными.

—Я всё разрушила, — прошептала она.

—Нет, мама.

—Я пустила их в дом.

—Ты пустила в дом сына. Он сам решил стать чужим.

Через десять минут приехали двое полицейских. Лорена сразу бросилась к одному из них.

—Это семейный конфликт. Мы всё объясним.

—Объяснять будете в участке, — ответил полицейский. — Особенно после того, как банк подтвердит поддельную заявку.

Давид попытался вернуть себе уверенность.

—Я ничего не подделывал. Все решения принимала Лорена.

—Ты только что сказал, что документы нужны, чтобы защитить дом, — напомнил я.

Он замер.

Серхио достал диктофон.

—Вся сегодняшняя беседа записана.

Давид посмотрел на маленький чёрный прибор, будто тот был оружием.

—Ты записывал нас?

—После того как обнаружил поддельную подпись, я имел право фиксировать разговор.

—Вы не понимаете, — сказал Давид. — Я просто хотел, чтобы у нас было место для жизни.

Полицейский открыл блокнот.

—Тогда почему вы поселили собственную мать в прачечной?

Ответа не последовало.

Лорена разрыдалась.

—Давид, скажи им, что я не знала про таблетки.

—Замолчи.

—Ты сам просил меня забрать у неё паспорт.

Мама вздрогнула.

—Мой паспорт был у тебя?

Я посмотрел на брата.

Он молчал.

И тогда Серхио включил запись, найденную в его телефоне. Это был фрагмент разговора, который Давид оставил случайно, когда отправлял адвокату копию документа.

Из динамика прозвучал его собственный голос:

—Пока Альваро не вернулся, мать никуда не денется. Пусть думает, что без нас пропадёт. Дом всё равно скоро будет нашим.

В кухне стало тихо.

Давид слушал самого себя.

На записи Лорена смеялась и говорила:

—Главное — не пускай её в гостиную, когда приедут мои родители. Ещё начнёт рассказывать, как живёт.

Я увидел, как лицо брата стало серым.

Он словно впервые понял, что слова нельзя забрать обратно, если они уже прозвучали.

—Это вырвано из контекста, — прошептал он.

—Контекст был в каждой комнате этого дома, — ответил я.

Полицейские забрали документы, телефоны и кожаную папку представителя банка. Давида и Лорену повезли на допрос. Они не просили у меня прощения.

Они просили не лишать их дома.

Я не ответил.

На следующий день банк официально заблокировал залог. Экспертиза подтвердила подделку подписи Кармен, а выписки показали, что за четыре года Давид снял с моего счёта почти сорок тысяч евро. Часть денег ушла на лекарства и счета, но большая часть — на ремонт комнаты Лорены, поездки и дорогую мебель.

Ему предъявили обвинения.

Лорена заключила сделку со следствием и признала, что участвовала в изготовлении документов. Давид долго отрицал всё, пока ему не показали запись из копировальной мастерской.

Я не присутствовал на заседаниях.

Мне было достаточно того, что мать больше не боялась открывать рот.

Через неделю мы вынесли вещи из прачечной.

Кровать уехала первой.

Я снял со стены отцовскую фотографию. На её месте остался светлый прямоугольник, чистый от пыли. В углу лежал янтарный кораблик на старом брелоке, который я когда-то оставил маме для запасного ключа.

Она подняла его и долго крутила в ладони.

—Твой отец всегда говорил, что ты вернёшься.

—Я вернулся слишком поздно.

—Но всё-таки вернулся.

Мы переехали в небольшую квартиру недалеко от моря. Там было всего две комнаты, зато в спальне Кармен стояло окно, а утром на подоконник падал настоящий солнечный свет.

Я не стал продавать дом сразу. Сначала заменил замки, восстановил документы и передал дело в суд. Потом выставил его на продажу, потому что стены помнили слишком много лжи.

Деньги пошли на лечение матери и на маленький домик в пригороде, где пахло соснами и влажной землёй.

Через три месяца после переезда Кармен впервые сама приготовила рис.

Она поставила передо мной тарелку и смущённо сказала:

—Не холодный.

—Я вижу.

—И я добавила шафран.

—Тогда это праздничный ужин.

Она улыбнулась.

Я давно не видел у неё такой улыбки.

По вечерам я работал из дома на немецкую строительную фирму. В семь часов мы гуляли до набережной. Кармен медленно шла, опираясь на трость, а я нёс её сумку с лекарствами.

Иногда она останавливалась у витрины с посудой.

—Нам нужна новая чашка, — говорила она.

—У нас уже шесть.

—Но ни одной с апельсинами.

Я купил ей чашку с маленькими оранжевыми дольками.

В первую неделю декабря выпал снег. Редкий, почти невидимый, он таял на перилах и оставлял прозрачные капли.

Мы сидели на кухне, а Кармен раскладывала фотографии в новый альбом. Фотографию отца она поставила в центр.

—Знаешь, я всё думала, что Давид всё-таки мой сын и я обязана его защищать, — сказала она.

—Ты не обязана защищать человека от последствий его поступков.

—А если он изменится?

—Тогда это будет его работа, не твоя.

Она кивнула.

Через несколько дней мне пришло письмо от Давида. Он писал из следственного изолятора. В письме было всего две страницы, но я прочитал только первую строку.

«Брат, продай дом и забери заявление. Я всё верну».

Я отложил лист.

Он не написал, что скучает по матери.

Не спросил, как она себя чувствует.

Только дом и заявление.

Через час он позвонил с разрешённого номера.

—Альваро, пожалуйста. Мы можем начать сначала.

—Нет.

—Я был неправ.

—Ты был не один раз неправ. Ты каждый день выбирал это.

На другом конце послышалось тяжёлое дыхание.

—Ты всё равно мой брат.