ЧАСТЬ 4 — Мачеха отправила меня в экономкласс с её чемоданами, но после посадки капитан вышел к пассажирам — и её улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

— Клэр, не подписывай ничего, пока не услышишь вторую часть истории.

Я узнала голос сразу.

Это был отец.

Не запись. Не воспоминание. Живой голос на другом конце линии, хриплый и немного раздражённый, каким он становился, когда я пыталась спорить с ним о цифрах.

Я не могла ответить.

В салоне все замерли. Даже Виктория перестала дышать так громко.

— Папа?.. — наконец прошептала я.

— Я надеялся, что ты скажешь именно это, — ответил он. — Значит, мой план сработал.

Телефон дрожал в моей руке.

— Ты умер.

— По документам — да.

Марина закрыла глаза, а Алексей отвернулся к иллюминатору.

Виктория смотрела на меня так, будто увидела призрак.

— Что ты натворил? — спросила она.

— Не я, Виктория, — сказал отец. — Это ты натворила, когда решила, что можешь продать то, чему я посвятил жизнь.

Она шагнула ко мне.

— Дай мне телефон.

— Не трогай её, — жёстко предупредил Алексей.

Отец продолжил:

— Клэр, я не хотел, чтобы ты узнала правду на похоронах. Ты бы попыталась защитить всех сразу. Себя, компанию, даже Викторию. Поэтому я попросил врача оформить заключение о моей смерти после того, как понял, что болезнь зашла слишком далеко. Мне оставалось несколько месяцев, но я использовал их, чтобы проверить, кто останется рядом, если исчезну.

У меня подкашивались ноги.

— Ты инсценировал смерть?

— Я не мог вернуться открыто. Если бы Виктория узнала, что я жив, она уничтожила бы все документы и уехала. Но я наблюдал. Марина передавала сведения Алексею. Ты молча спасала компанию. А Виктория продолжала переводить деньги.

Виктория сжала губы.

— Ты обещал мне защиту.

— Я обещал тебе пожизненное право жить в доме. Но не право красть у работников и выдавать это за управление.

В передней части самолёта появился мужчина в бежевом пальто. Рядом с ним шёл нотариус с кожаной папкой.

— Я Ричард Коул, — сказал мужчина. — И хочу, чтобы всё закончилось сегодня.

Виктория бросилась к нему.

— Ты подписал соглашение!

— Я подписал его, потому что вы сказали, что мистер Беннет умер, а Клэр уехала из страны. Вы обещали мне деньги и новую работу. Я получил только угрозы.

— Замолчи.

— Я больше не буду молчать, — ответил он.

Нотариус положил на откидной столик документы.

— Все переводы оформлялись как оплата консультаций. Но фирма не оказывала услуг. Средства поступали на счёт, которым фактически распоряжалась Виктория Беннет.

Я посмотрела на мачеху.

— Сколько?

Марина назвала сумму.

У меня пересохло во рту. Это были деньги, на которые можно было сохранить десятки рабочих мест, отремонтировать самолёты, оплатить лечение отца и не просить банки ждать.

— Я брала не для себя, — сказала Виктория.

— Тогда куда они ушли?

Она отвернулась.

— Твоему отцу требовалось дорогое лечение. Он отказался продавать компанию. Я пыталась найти выход.

Эти слова ударили сильнее всего.

— Ты могла сказать мне.

— Ты бы выбрала его, а не меня.

— Это был мой отец.

— А я была его женой! Я прожила с ним пятнадцать лет, пока ты приходила только за советами и деньгами!

— Я приходила, потому что он был моим отцом.

— А я осталась с ним, когда он уже не мог подняться по лестнице!

В салоне повисла тяжёлая пауза.

Я впервые увидела в её лице не только жадность. Там были страх, усталость и обида, которую она годами превращала в жестокость.

Но понимание не отменяло сделанного.

— Почему ты говорила всем, что я нищая? — спросила я.

Виктория отвела взгляд.

— Если бы люди знали, что компания перейдёт тебе, я бы потеряла влияние. Я хотела, чтобы ты сама отказалась от всего.

Отец тихо сказал в телефоне:

— Она почти добилась этого.

Я вспомнила все свои молчания. Все годы, когда позволяла Виктории унижать меня, потому что боялась разрушить память об отце. Но память уже была разрушена. Не моим голосом — её поступками.

— Что теперь будет? — спросил Алексей.

Я посмотрела на документы.

— Компания остаётся у работников и у меня. Все незаконные платежи возвращаются. Виктория больше не имеет права подписывать бумаги.

Она рассмеялась.

— Ты хочешь отнять у меня дом?

— Нет. Отец оставил тебе право жить там до конца жизни.

— И ты думаешь, что я приму подачку?

— Это не подачка. Это его последняя воля. Но дом будет принадлежать фонду, который оплатит лечение сотрудников и их семей. Ты сможешь жить там, если перестанешь распоряжаться чужими деньгами.

Виктория сжала челюсть.

— А если я откажусь?

— Тогда дом перейдёт фонду полностью, а ты получишь только то, что указано в завещании.

Марина достала ещё один лист.

— Генри предусмотрел и это.

Я прочитала пункт и почувствовала, как внутри что-то окончательно встало на место: отец оставил Виктории небольшой дом у моря, но только при условии, что она вернёт компании украденные средства. Если она откажется, дом и всё имущество переходили в фонд.

Виктория посмотрела на лист.

— Он всё предусмотрел.

— Он знал тебя, — ответила я.

Отец долго молчал.

— Клэр, я хочу попросить тебя ещё об одном.

— О чём?

— Не превращай это в месть. Компания должна жить. Не ради моего имени. Ради людей, которые каждый день поднимают самолёты в воздух.

Я посмотрела на Алексея. На Марину. На бортпроводницу, которая всё это время держала в руках папку с инструкциями. На пассажиров, случайно ставших свидетелями нашей семейной катастрофы.

— Я не буду мстить, папа.

Виктория резко подняла глаза.

— Ты всё равно собираешься меня уничтожить.

— Нет. Я собираюсь остановить тебя.

Это было единственное, что я могла сделать честно.

Через час мы вышли из самолёта. На стоянке Алексей передал мне ключ с металлической биркой. Я узнала его сразу: такой же ключ отец хранил в верхнем ящике кабинета.

— От чего он? — спросила я.

— От старого ангара, — ответила Марина. — Там Генри оставил кое-что для тебя.

Мы пошли туда вместе. Внутри пахло машинным маслом и сухой древесиной. Под потолком висел небольшой самолёт, который отец когда-то собирал сам, ещё до основания компании.

На его борту была нарисована серебряная птица — такая же, как на моём брелоке.

В кабине лежала записка.

Я развернула её.

«Клэр, если ты дошла сюда, значит, больше не прячешься за моим именем. Управляй не вместо меня. Управляй лучше».

Я прижала бумагу к груди.

Виктория стояла у входа в ангар. Она выглядела меньше, чем утром, когда заставляла меня тащить её чемоданы.

— Ты правда оставишь мне дом у моря? — спросила она.

— Если подпишешь возврат денег и больше не прикоснёшься к счетам фонда.

— А если я попрошу прощения?

— Слова не вернут деньги.

Она кивнула.

— Тогда я подпишу.

Я ожидала торга, обвинений, новой попытки ударить больнее. Но Виктория взяла ручку и поставила подпись.

Её рука дрожала.

Может быть, это было не раскаяние. Может быть, страх потерять последнее. Я не стала решать за неё.

Через несколько минут отец снова позвонил.

— Ты видела самолёт? — спросил он.

— Видела.

— Он никогда не поднялся в воздух. Я оставил его тебе, чтобы ты помнила: не всё созданное для полёта должно лететь.

Я посмотрела на серебряную птицу на борту.

— А ты? Ты собираешься вернуться?

На другом конце линии стало тихо.

— В больницу. В этот раз по-настоящему. Болезнь не исчезла, Клэр.

У меня сжалось сердце.

— Я приеду.

— Нет. Сначала подпиши документы и встреться с работниками. Они ждали тебя год.

— А потом?

— Потом расскажешь мне, что решила сделать с компанией.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Я уже решила.

— И что же?

Я подняла взгляд на самолёт с серебряной птицей.

— Верну ей небо.

В тот вечер я не села в первый ряд и не спряталась в экономическом салоне. Я стояла перед сотрудниками компании, держа в руке папку отца, а рядом со мной Алексей объяснял новый маршрут.

На последней странице документов Виктория поставила подпись о возврате денег.

А под ней я написала своё имя.

Клэр Беннет.

Не наследница. Не падчерица. Не девушка, которой велели молчать.

Человек, которому отец наконец передал штурвал.

И когда двигатели старого самолёта в ангаре коротко взревели, серебряная птица на его борту дрогнула в свете ламп, будто собиралась сорваться с места.