ЧАСТЬ 4

Артур не успел договорить, потому что мой телефон зазвонил.

На экране высветился незнакомый номер.

— Не отвечай, — сказал он.

Я всё-таки нажала кнопку.

— Мейбл, — произнёс мужской голос. — Вы должны немедленно подписать отказ от претензий.

— Кто вы?

— Человек, который может вернуть вам контроль над средствами.

— А если я откажусь?

— Тогда ваша дочь останется без наследства.

Я посмотрела на Лилиан. Она спала в прозрачной больничной колыбели, сжимая кулачок возле щеки.

— Моей дочери не нужно наследство от преступников, — сказала я и отключила телефон.

Артур уже разговаривал с банком. Прокурор Элен стояла у окна и диктовала распоряжения помощнику. В палате пахло молоком, лекарством и мокрым асфальтом.

Паника Флинна началась через десять минут.

Сначала позвонил его адвокат.

— Миссис Хейл, мой клиент готов сотрудничать, — сказал он.

— Он признал вину?

— Он готов объяснить обстоятельства.

— Тогда пусть объясняет следователю.

— Вам стоит подумать о репутации семьи.

— Я думаю о безопасности дочери.

— Вы можете потерять всё.

— Нет. Я уже потеряла только мужа.

Адвокат замолчал.

— Мистер Хейл просит передать, что любит вас.

Я посмотрела на дверь, за которой дежурил полицейский.

— Передайте ему, что любовь не приходит с поддельным завещанием и оплатой убийства.

Я положила трубку.

Через час в следственную комнату принесли компьютер Флинна. Он хранил переписку, переводы и таблицу, где напротив моего имени стояла дата: «операция — окончательное оформление — похороны».

Но самым страшным оказался не список.

Следователь включил аудиозапись разговора из кабинета доктора. Флинн сидел напротив меня за стеклом, руки у него были скованы. Он пытался смотреть спокойно.

Из динамика прозвучал его голос:

— Она слишком доверчивая. Подпишет всё, если сказать, что это ради ребёнка.

Флинн дёрнул головой.

— Я говорил это не так.

Запись продолжилась.

— После похорон я переведу деньги Селине. Ребёнка оставлю себе. Мейбл никто не поверит, если она начнёт рассказывать о таблетке.

Он перестал дышать.

Я видела, как его пальцы сжались вокруг края стола.

— Вы слышите собственные слова? — спросил следователь.

— Это вырвано из контекста.

— Какого контекста? — тихо спросила я. — Того, где я должна была умереть?

Он посмотрел на меня и впервые не нашёл ответа.

Доктор Вэнс заключил соглашение со следствием. Он передал переписку, счета и сведения о человеке, который помог Флинну создать подставную компанию. Селина тоже дала показания. Она не стала моей подругой, но хотя бы перестала прикрывать человека, который обещал ей новую жизнь на моём месте.

Деньги заморозили до полудня.

К вечеру выяснилось, что подставная компания принадлежала не неизвестному сообщнику, а младшему партнёру архитектурного бюро Флинна — Нолану Риду. Он оформлял фиктивные счета и получал процент за каждый перевод.

Нолан пришёл в полицию сам.

Он принёс второй телефон.

На нём хранилось сообщение от Флинна, отправленное за три дня до моего поступления в клинику: «После завтрака она выпьет всё. Если не сработает, Вэнс сделает остальное».

Вот почему Флинн так испугался папки.

В ней лежали не только поддельное завещание и договор с врачом. Там была копия банковского перевода и записка, которую Селина нашла в его кабинете. Он собирался подставить её, если план провалится.

Она передала её прокурору, потому что поняла: для Флинна каждый человек был расходным материалом.

Через три дня суд избрал ему меру пресечения. Доктора Вэнса отстранили от работы. Нолан признал участие и согласился свидетельствовать.

Я не присутствовала на первом заседании.

Мне было важнее вернуться к дочери.

Маленькая комната, которую Флинн готовил для Лилиан, стояла пустой. На стене осталась фотография, где он держал крошечные белые пинетки. Я сняла её, но не выбросила.

В ящике комода лежал мой якорь — старый медный брелок в форме маяка. Дед подарил его мне в день, когда я впервые вошла в семейный офис. Я всегда носила его на связке ключей, а в ночь покушения положила под подушку вместе с телефоном.

Медный маяк был тёплым от моей ладони.

Я закрыла пустую комнату.

Через шесть недель мы с Лилиан переехали в небольшой дом у реки. Я вернулась к работе, но больше не проводила ночи в чужих отчётах. По утрам варила овсянку, открывала окна и слушала, как дочь смеётся, когда вода бьёт по стенкам её ванночки.

Артур приезжал по субботам с булочками и каждый раз делал вид, что не волнуется.

— Ты спишь? — спрашивал он.

— Иногда.

— Уже хорошо.

Лилиан росла быстро. В три месяца она научилась хватать мой медный брелок и тянуть его к себе. Я прикрепила к нему мягкую ленту, чтобы она не поцарапалась.

Однажды зимой, когда первый снег лёг на перила крыльца, пришло письмо от Флинна.

Он писал, что раскаивается.

Что его обманули.

Что он был напуган.

Что хотел защитить нашу семью.

В конце стояло: «Позволь мне увидеть дочь. Я всё исправлю».

Я прочитала письмо дважды.

Потом положила его в папку к остальным документам и написала ответ.

«Ты больше не будешь входить в нашу жизнь без решения суда. Лилиан узнает правду тогда, когда сможет её понять. А я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений».

Я не написала ни слова о прощении.

Не потому, что хотела наказать его.

Потому что наконец перестала считать его боль своей обязанностью.

Через несколько месяцев Флинна осудили за попытку убийства, подделку документов и мошенничество. Он получил долгий срок. Доктор Вэнс лишился лицензии и тоже был привлечён к ответственности. Компания Артура помогла вернуть все мои здания, а деньги, которые Флинн пытался перевести, я направила в фонд помощи женщинам, пережившим домашнее насилие.

Селина уехала из города. Перед отъездом она прислала короткое сообщение: «Мне жаль. Я должна была понять раньше».

Я ответила: «Берегите себя».

И больше ничего.

Я не хотела жить внутри этой истории вечно.

В тот вечер мы с Лилиан сидели на крыльце. Она уже умела ходить, держась за перила, и сердито требовала дать ей мой брелок.

— Осторожно, — сказала я. — Это маяк. Он помогает не потеряться.

Она посмотрела на меня серьёзно, потом прижала медный маяк к груди.

Вдалеке зажглись окна домов. Река темнела, снег ложился на ступени, а в доме пахло корицей и детским мылом.

Я вспомнила ту ночь, больничную палату, таблетку в чае и голос человека, которому когда-то доверяла свою жизнь.

Потом посмотрела на дочь.

Прошлое больше не держало меня за горло.

Маяк светил у неё в ладони.