ЧАСТЬ 4 — Я пришла на олимпийскую гала-вечеринку в платье, которое должно было меня унизить, но улыбка Варвары исчезла

ЧАСТЬ 4

Марк вырвал планшет из рук режиссёра и перечитал документ дважды.

В левом верхнем углу стоял герб федерации. Ниже — протокол закрытого заседания, проведённого утром после моей аварии.

Я увидела свою фамилию.

И фамилию Варвары.

— Что там? — спросила я.

Марк не ответил.

Олег шагнул к нему.

— Отдай мне это.

— Ты знал, — сказал Марк.

Это прозвучало не как вопрос.

Варвара сжала руки на белой юбке.

— Олег, мы договаривались, что этот документ не появится.

Я почувствовала, как подо мной будто качнулся лёд.

— Какой документ?

Марк медленно повернул планшет ко мне.

В протоколе было написано: «В связи с тяжёлым состоянием Елены Воронцовой рекомендовать передать её место в сборной ближайшей спортсменке, способной продолжить подготовку без перерыва».

Ниже стояла моя подпись.

Только я её не ставила.

— Это подделка, — сказала я.

— Нет, — выдохнул Марк. — Это заявление о добровольном отказе.

Олег поднял подбородок.

— После аварии ты была под обезболивающими. Нам нужно было сохранить команду и финансирование. Варвара уже готовилась по твоей программе. Мы решили, что так будет лучше для всех.

— Для всех? — переспросила я.

— Для федерации, для тренеров, для страны.

— Не прикрывайся страной, — резко сказал Марк. — Вы просто увидели пустое место и решили, что его можно занять.

Варвара плакала, но слёзы не смывали с её лица прежнюю уверенность.

— Я не знала, что подпись поддельная, — сказала она.

Я посмотрела на неё.

— Ты не знала, что получила моё место?

— Я знала, что мне дали шанс.

— Ты знала, что мои тренеры перестали отвечать на звонки.

— Я думала, ты сама ушла.

— Ты слышала, как я заново училась ходить?

Она отвела взгляд.

— Марк сказал, что ты не вернёшься.

В комнате стало тесно. За стеклом на арене ведущий пытался удержать эфир, а по льду медленно двигались камеры.

Я повернулась к Марку.

— Ты сказал ей это?

Он не стал оправдываться.

— Я сказал, что не знаю, вернёшься ли ты.

— А ей сказал, что ждать бессмысленно?

— Да.

— Почему?

Марк снял с пиджака булавку в форме конька. Металл дрожал у него между пальцами.

— Потому что в день аварии врач сказал, что ты можешь больше не ходить. Варвара требовала программу. Олег требовал имя для заявки. Я думал, если отдам ей временное место, то сохраню для тебя возможность вернуться позже.

— Ты не сохранил место. Ты позволил им вычеркнуть меня.

— Я знаю.

— Нет, Марк. Ты знаешь это только сейчас, когда камеры включены.

Он опустил голову.

Это было больнее, чем если бы он спорил.

Варвара подошла ко мне. На её белом платье осталась тёмная полоска от края стойки.

— Я не хотела, чтобы ты стала инвалидом, — прошептала она.

— Но ты хотела, чтобы я выглядела им.

Она закрыла лицо ладонями.

— Я боялась, что без этой программы никто не увидит меня.

— Теперь увидят.

Режиссёр сообщил, что руководство федерации снимает номер Варвары с эфира. Затем представитель олимпийского комитета объявил, что её кандидатуру временно исключают из списка до проверки документов.

Никакого наручного ареста не последовало. И именно поэтому всё казалось страшнее: её не увели, не дали возможности спрятаться за громким скандалом. Ей пришлось стоять на том же свету, под которым она собиралась праздновать чужое падение.

Олег попытался забрать планшет.

— Это внутренний архив. Вы не имеете права распространять его.

Инга достала из сумки ещё одну папку.

— Имеем. Я сделала копию три года назад, когда меня заставили подписать ложный заказ.

Марк посмотрел на неё.

— Почему ты молчала всё это время?

— Потому что боялась потерять мастерскую. Но сегодня вы привели сюда камеры, а не угрозы. Я решила, что пора говорить.

Эта фраза изменила всё.

Оказалось, Инга сохранила не только образец костюма. В её архиве лежали счета, письма и первоначальная заявка на мою программу. Моя подпись была настоящей. Поддельная — только на отказе.

Федерация не смогла объявить меня вернувшейся чемпионкой. По правилам срок заявки уже закончился, а моё тело не выдержало бы прежней соревновательной нагрузки. Но они были обязаны убрать из официального архива ложную запись и признать авторство программы.

Варвара потеряла олимпийский отбор и право использовать мои постановки.

Марк потерял работу главного хореографа федерации. Он сам подал заявление, прежде чем его попросили уйти.

— Ты уволился из-за меня? — спросила я позднее, в пустом коридоре за ареной.

— Нет. Из-за того, что слишком долго называл предательством попытку сказать правду.

— А наша семья?

Он посмотрел на серебряную птицу у меня на груди.

— Я не знаю, что с ней делать.

— Тогда впервые не делай вид, будто знаешь.

Мы не помирились в ту ночь.

Я не вернулась к нему домой вместе с ним. Не потому, что хотела наказать Марка, а потому, что мне нужно было услышать собственные шаги без его указаний, без его музыки, без чужой программы у себя в голове.

Но перед уходом я всё-таки вышла на лёд.

Не для трансляции. Камеры уже выключили.

На арене остались только Инга, несколько техников и женщина из олимпийского комитета. Лёд подо мной был холодным, гладким и совершенно равнодушным к тому, кем меня считали три года назад.

Я сделала первый шаг.

Потом второй.

Нога болела. Сердце билось ещё сильнее.

Марк стоял у борта.

— Елена, не нужно доказывать им, что ты можешь.

— Я не им доказываю.

Я оттолкнулась.

Не было прыжка. Не было вращения. Я просто скользила по льду, чувствуя, как лезвие режет тонкую поверхность подо мной.

У борта Варвара наблюдала молча. На ней всё ещё было белое платье, но теперь разрез скрывали пальцы, судорожно сжимавшие ткань.

Когда я остановилась, она подошла ближе.

— Твоя программа была красивой, — сказала она.

— Она была моей.

— Я знаю.

— Нет. Ты только начинаешь это понимать.

Она кивнула.

Олег больше не появился ни на одном заседании федерации. Инга получила компенсацию за расторгнутый договор и открыла маленькую мастерскую при дворце. Там она стала шить костюмы для детей, которые боялись выходить на лёд.

Я не стала снова выступать за сборную.

Это было не поражением. Просто моя прежняя мечта больше не была единственным способом измерить мою жизнь.

Через неделю я принесла Инге тот самый чёрный костюм. Серебряная птица всё ещё держалась на груди, хотя один камень выпал во время моего короткого выхода.

— Починим? — спросила Инга.

Я посмотрела на пустое место в вышивке.

— Нет. Оставь так.

— Почему?

— Чтобы было видно, что он пережил лёд.

В тот вечер на тренировке маленькая девочка лет девяти долго стояла у борта и не решалась ступить на поверхность.

— А если я упаду? — спросила она.

Я присела рядом, поправила ремешок на её коньке и показала на свою ногу.

— Тогда мы узнаем, как ты поднимаешься.

— А вы тоже падали?

Я улыбнулась.

— Очень сильно.

Девочка посмотрела на мой шрам, потом на лёд.

— И всё равно вышли?

Я застегнула последний ремешок.

— Всё равно.

Она сделала шаг.

В дальнем конце арены Марк стоял у выключенного пульта. Мы ещё не знали, останемся ли мужем и женой, но он больше не подходил ко мне с готовыми ответами.

А на льду маленькая девочка медленно описывала первый круг, и серебряная птица на моём костюме отражалась в каждом её движении.