ЧАСТЬ 4

София пришла в себя. Она требовала увидеть сестру. Но у неё оставался всего один час.

Мы выехали из часовни сразу.

Данте сел за руль сам. Охранники ехали следом, но он приказал им держаться далеко. Леонардо лежал у меня на руках, сонный и тёплый, а медальон всё ещё зажат в его пальцах.

— Почему он так тянется ко мне? — спросила я.

Данте не отрывал взгляда от дороги.

— Ты похожа на Софию.

— Этого недостаточно.

Он замолчал, потом сжал руль.

— Моя жена пела ему одну и ту же колыбельную. Ты напевала её в ресторане, пока несла поднос.

Я нахмурилась.

— Я не пела.

— Пела. Очень тихо. Даже не заметила.

Я посмотрела на ребёнка. Мелодия действительно крутилась в голове с детства. Мама напевала её, когда укладывала меня спать, но никогда не объясняла, откуда она.

Клиника Святой Марты стояла за высоким каменным забором. У ворот горела одна лампа, под ней кружились ночные мотыльки.

Альма вышла из машины первой.

— Я пойду с вами.

— Нет, — сказал Данте. — Если Роза поставила ловушку…

— Я была рядом, когда София открыла глаза. Она позвала Елену по имени.

У меня перехватило дыхание.

Мы вошли в здание. Пахло лекарствами, пылью и горячим металлом от старого обогревателя. На втором этаже горел свет в конце коридора.

У палаты стояла Роза.

Мама выглядела меньше, чем я помнила. На ней было тёмное пальто, волосы выбились из причёски, а в руке она держала связку ключей. Увидев меня, она не бросилась навстречу.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она.

— Ты сказала, что София забрала меня у жизни. Что она умерла.

— Я хотела, чтобы ты жила.

— А она?

Роза опустила глаза.

— Я думала, что защищаю вас обеих.

— Восемь месяцев?

— Сначала она не помнила тебя. Потом начала вспоминать. Я испугалась, что она расскажет о моих сделках с Эстебаном.

— Ты брала деньги за её молчание.

— Да.

Признание прозвучало тише, чем я ожидала. От этого оно стало страшнее.

Данте шагнул к ней.

— Ты позволила мне оплакивать живую женщину.

— Я не знала, что ты всё ещё любишь её.

— Ты знала, что я каждую неделю приходил на кладбище.

Роза закрыла лицо ладонью.

— Я думала, что если ты поверишь в её смерть, то Эстебан перестанет охотиться за вами.

— Он сам спрятал Софию, — сказала я. — А ты потом спрятала её от всех.

В палате раздался слабый голос:

— Елена?

Я застыла.

Данте прошёл мимо Розы и распахнул дверь. На кровати лежала София. Она была худой, бледной, с короткими волосами и тонкой трубкой возле руки. Но глаза были мои.

Нет.

Мои были её.

— Софи, — выдохнула я.

Она улыбнулась и заплакала одновременно.

— Ты выросла.

Я подошла к кровати. Мои ноги дрожали так сильно, что я схватилась за спинку стула.

— Я думала, ты умерла.

— А я думала, что тебя забрали.

Мы смотрели друг на друга, будто пытались за несколько секунд прожить двадцать шесть лет.

Леонардо проснулся. Данте осторожно положил его рядом с матерью. Мальчик увидел Софию и потянулся к ней, но затем снова повернулся ко мне.

София протянула руку.

— Подай его.

Я передала ребёнка. Он прижался к её груди, а потом ухватил меня за палец. Мы обе рассмеялись сквозь слёзы.

Данте отвернулся. Его плечи дрогнули.

— Папа сделал это, — сказал он. — А я поверил ему.

— Ты не знал, — ответила София.

— Но должен был искать дольше.

— Ты искал. Просто не там.

В коридоре послышались шаги. В палату вошёл Эстебан, которого привели охранники. Он держался прямо, но трость теперь была в другой руке.

— Данте, мы можем решить это внутри семьи.

— Семья закончилась в тот день, когда ты подписал её смерть.

— Я спас компанию.

— Нет. Ты спас наследство.

Эстебан посмотрел на Леонардо.

— Всё, что у него будет, исчезнет, если ты разрушишь имя Монтемайеров.

Данте достал из папки лист с его подписью и положил на край кровати.

— Имя, построенное на чужой могиле, уже разрушено.

— Ты лишишь сына будущего?

— Я лишу тебя власти над ним.

Данте позвонил своему бухгалтеру и приказал немедленно заморозить счета семейного фонда, кроме денег на лечение Софии и содержание клиники. Затем снял с пальца перстень с гербом Монтемайеров и положил его на стол.

Эстебан побледнел.

— Ты не посмеешь.

— Компания принадлежит не тебе. Ты вывел из неё деньги через подставные счета. Подпись Альмы и записи фонда это докажут.

— Ты отдаёшь всё из-за двух женщин?

— Я возвращаю им то, что ты украл.

Роза тихо сказала:

— Я тоже подпишу показания.

Я повернулась к ней.

— Ты понимаешь, что после этого потеряешь всё?

— Я уже потеряла вас. Деньги здесь ни при чём.

Она достала из кармана конверт и протянула мне. Не серый, не запечатанный сургучом — обычный кремовый конверт с заломленным уголком.

— Это твои настоящие документы. Свидетельство о рождении, медицинская карта и письмо, которое София написала тебе в день исчезновения.

Я не хотела брать его.

— Почему не отдала раньше?

— Потому что боялась, что ты возненавидишь меня.

— Я уже не знаю, кем тебя считать.

— Тогда считай меня женщиной, которая однажды спасла тебя и потом испортила всё, что спасла.

София закрыла глаза.

— Елена, прочитай письмо позже. Сейчас просто останься.

Я села рядом с ней.

Роза вышла из палаты под присмотром охранника, но у двери остановилась.

— Мама, — сказала я.

Она обернулась.

Это слово далось мне тяжелее, чем я ожидала.

— Я не обещаю простить тебя.

— Я не прошу.

— Но я хочу знать всё. Без новых имён и тайных документов.

Роза кивнула.

— Я расскажу.

— Не мне. Софии тоже.

— Да.

Она ушла по коридору, медленно перебирая ключи в ладони. Один ключ звякнул о другой, и этот звук неожиданно напомнил мне часовню, папку и камень с трещиной в форме полумесяца.

Данте сел у кровати. Леонардо спал между нами, положив одну руку на грудь Софии, а другую — на мою ладонь.

— Ты больше не обязана оставаться рядом со мной, — сказал Данте.

— Я знаю.

— Но если захочешь, в доме есть комната для тебя.

Я посмотрела на Софию.

— Мне не нужна комната. Мне нужна правда.

— Тогда она будет у тебя.

Альма принесла чистый лист и положила его перед нами.

— Подпишите распоряжение о переводе Софии в городскую клинику. Здесь она будет в безопасности, а документы уйдут в архив.

Данте взял ручку. София подписала первой. Затем я.

Роза не подписывала вместо нас. Эстебан больше не решал за семью. И никто не мог снова объявить живого человека умершим одним росчерком пера.

Перед рассветом София попросила меня спеть ту самую колыбельную.