Я вошла в гримёрку, где муж готовил любовницу к разговору о прощении, и его уверенная улыбка вдруг исчезла

В тот момент, когда муж привёл любовницу в мою гримёрку, продюсер уже сообщил всем, что я слишком нестабильна для прямого эфира.

Я стояла у зеркала, пока визажистка осторожно припудривала мне виски. Пахло горячим металлом щипцов, орхидеями и сладким кофе, который кто-то поставил на край стола. На экране передо мной отражалась женщина с идеальными волосами и лицом, которое семь лет Америка считала спокойным.

Дверь распахнулась.

Гаррисон вошёл первым. Его ладонь лежала на пояснице Бриэль Слоун — мягко, почти заботливо, так чтобы это заметили все. Бриэль улыбалась в бледном кашемире и держала папку с надписью «Исцеление после боли».

Она села в моё кресло.

Прямо в моё.

— Виктория, — произнёс Гаррисон, даже не посмотрев на меня, — я надеялся, что ты поймёшь: сегодняшний разговор не для тебя.

Продюсер Мартин Лоу замер у стойки с микрофонами.

— Мы не говорили, что она не выйдет в эфир, — тихо сказал он.

— Я говорил, — ответил Гаррисон. — И это вопрос безопасности. Она сейчас не в том состоянии, чтобы контролировать себя.

Бриэль опустила глаза.

— Я не хочу, чтобы ей было больно, — прошептала она. — Мы все должны проявить сострадание.

Я посмотрела на неё через зеркало.

— Тогда начни с того, что встанешь с моего кресла.

Улыбка на её губах дрогнула, но она не двинулась.

Гаррисон усмехнулся.

— Вот именно об этом я и говорил.

Семь лет он учил меня не повышать голос. Не спорить при людях. Не отвечать на провокации. Когда умерла моя мать, он назвал меня хрупкой. Потом — измученной. Затем — нестабильной. Каждый раз это звучало как забота, пока люди не начинали смотреть на меня с жалостью.

А потом появилась Бриэль.

Вечером, за шесть месяцев до этого, я приехала в ресторан на Восточной шестьдесят третьей улице и увидела их за нашим столиком. Два бокала, два меню и белая роза между ними.

— Тори, — сказал Гаррисон, поднимаясь, — ты, кажется, неправильно поняла приглашение.

— Это был наш юбилейный ужин.

— Я собирался всё объяснить.

Бриэль провела пальцем по ножке бокала.

— Гаррисон хотел поговорить о болезненном периоде.

Я взяла розу и вдохнула запах.

— Удивительно, — сказала я. — Ты всегда выбирал хорошие цветы. А теперь покупаешь самые дешёвые.

К полуночи фотографии моего ухода появились в газетах. Не его рука на спине Бриэль. Не два бокала. Только я, выходящая одна, с лицом, которое назвали разбитым.

Тогда я поняла: это не просто измена. Он заранее готовил для меня роль безумной жены.

Он отправлял мне цветы с записками о выздоровлении, а его знакомые рассказывали журналистам, что я отказываюсь от помощи. Бриэль снимала нежные ролики о прощении. Я молчала.

Но шесть месяцев назад, перед подписанием соглашения о неприкосновенности частной жизни, я позвонила старому адвокату отца. Гаррисон думал, что я поставлю подпись дрожащей рукой и отдам ему последнюю защиту.

Он не знал, что я прочитала каждую строчку.

В моей сумочке лежал кремовый конверт. В нём находился документ, который он подписал первым, скучающе постукивая ручкой по столу.

Я коснулась конверта.

Мартин нервно поправил бейдж.

— До выхода в эфир две минуты, — сказал он.

Гаррисон наклонился ко мне и прошептал:

— Если ты устроишь сцену, все увидят, почему я от тебя ушёл.

Я подняла глаза.

— А если сцену устроишь ты?

Он впервые перестал улыбаться.

В коридоре загорелась красная лампа. Бриэль открыла папку и начала репетировать фразу о втором шансе. Мартин посмотрел на меня, потом на Гаррисона.

— Нам нужно решить, кто выходит в эфир, — сказал он.

Я достала конверт и положила его на стол.

— Решение уже принято, Мартин. Просто ты ещё не знаешь, кем оно было подписано.

Гаррисон резко протянул руку к конверту, но я накрыла его ладонью. В этот момент ручка двери дёрнулась, и в гримёрку вошёл человек, которого Гаррисон не видел почти год. Он держал под мышкой тонкую папку и уже открывал рот, чтобы произнести первую фразу…

ЧАСТЬ 2

— Не трогайте этот конверт, — сказал вошедший мужчина.

Гаррисон застыл. В зеркале я увидела, как его лицо потеряло привычную золотистую уверенность.

Это был Эдвард Кейн, бывший финансовый директор семейного фонда Уитморов. Он выглядел старше, чем год назад: серые виски, влажный воротник рубашки и треснувшие очки, скреплённые у дужки маленьким металлическим зажимом.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Гаррисон.

— Меня пригласила Виктория.

— Я не разрешал тебе входить.

Эдвард посмотрел на Мартина.

— Это студия, а не частная собственность господина Уитмора.

Бриэль медленно поднялась с кресла.

— Гаррисон, кто этот человек?

— Бывший сотрудник, который пытается заработать на семейном конфликте.

— Тогда почему ты побледнел? — спросила я.

Он повернулся ко мне.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю. Именно поэтому пришла не одна.

Я развернула конверт. Бумага внутри была плотной, цвета слоновой кости. На последней странице стояла подпись Гаррисона, поставленная семь месяцев назад в кабинете его адвоката.

Мартин наклонился ближе.

— Это соглашение о неразглашении?

— Не совсем, — ответила я. — Это соглашение о взаимной неприкосновенности частной жизни. Оно запрещает нам публично обсуждать брак, расставание, третьих лиц и моё психическое состояние. Но есть исключение.

Гаррисон сжал челюсть.

— Виктория.

— Исключение действует, если одна сторона публично обвиняет другую в эмоциональной нестабильности или использует это обвинение для получения коммерческой выгоды.

В гримёрке стало так тихо, что я услышала, как в коридоре упала пластиковая крышка.

Бриэль повернулась к Гаррисону.

— Ты сказал, что всё согласовано.

— Так и было.

— Ты сказал, что она добровольно отказалась от участия.

— Она не должна была появляться здесь.

Мартин листал документ, и его пальцы дрожали.

— Здесь указана компенсация за нарушение.

— Десять миллионов, — произнесла я.

Эдвард открыл свою папку.

— И это не самое неприятное.

Он выложил на стол три банковские выписки, счета цветочной компании и копию платёжного поручения. Рядом легла фотография браслета, который Бриэль носила в одном из своих роликов.

Бриэль посмотрела на украшение у себя на запястье.

— Что это значит?

— Браслет был куплен фондом, — сказал Эдвард. — Деньги прошли как расходы на благотворительный вечер. Но на вечере его не было. Он оказался у вас через два дня.

— Гаррисон подарил его мне, — прошептала Бриэль.

— За счёт пожертвований, — добавила я.

Гаррисон схватил выписки.

— Это внутренние документы. Ты украла их.

— Нет. Их передал человек, который больше не захотел прикрывать тебя.

Эдвард не отвёл взгляд.

— Я подписывал платежи, потому что верил, что Виктория одобряла их. Потом увидел её подпись на трёх распоряжениях. Она была подделана.

У меня похолодели пальцы. Я знала о деньгах, но услышать это вслух оказалось тяжелее, чем увидеть цифры на бумаге.

— Почему ты молчал так долго? — спросила я.

— Потому что у меня двое детей и ипотека. А потом Гаррисон перевёл средства на счёт моей компании и пригрозил обвинить меня в краже.

— Ты всё равно пришёл, — сказал Мартин.

— Потому что сегодня он собирался назвать её нестабильной в эфире. И использовать это, чтобы оправдать не только измену, но и исчезновение денег.

Красная лампа над дверью мигнула.

Из студии донёсся голос ведущей:

— Через тридцать секунд начинаем прямую трансляцию.

Гаррисон выпрямился. Он снова надел маску спокойного мужа.

— Мартин, убери их отсюда.

— Я не могу, — ответил продюсер.

— Можешь. Я владею половиной этого проекта.

— Уже нет, — тихо сказал Эдвард.

Гаррисон повернулся к нему.

— Что ты сейчас сказал?

Эдвард вынул из папки ещё один лист, но не успел положить его на стол. Дверь снова открылась. Вошла женщина в тёмно-зелёном костюме, которую я видела только на старых фотографиях фонда.

Она смотрела не на меня.

Она смотрела на Гаррисона.

— Вы обещали, что Виктория никогда не узнает о счёте в Женеве, — произнесла она.

Бриэль резко вдохнула.

Гаррисон шагнул к женщине.

— Замолчите.

Но было поздно. Мартин услышал каждое слово. И женщина достала из сумки документ, который превращал нашу семейную ложь в нечто гораздо более опасное…

ЧАСТЬ 3

— Меня зовут Марта Рейнольдс, — сказала женщина. — Двадцать два года я была секретарём матери Виктории.

Я знала её лицо по старым альбомам, но не узнала сразу. Марта почти не изменилась: те же маленькие серьги, тот же прямой пробор, та же привычка держать документы обеими руками.

Гаррисон встал перед ней.

— Ты нарушаешь договорённость.

— Я нарушаю молчание, — ответила Марта. — Это не одно и то же.

— Выйди.

— Я слишком долго выходила, когда ты приказывал.

Она положила на стол папку. На обложке стояла дата смерти моей матери.

У меня перехватило дыхание.

— Что это?

Марта посмотрела на меня.

— Ваша мать оставила распоряжение, которое должно было вступить в силу после её смерти. Гаррисон убедил вас, что там только личные письма и небольшой благотворительный фонд.

— Он сказал, что всё передано попечителям.

— Это было неправдой.

Гаррисон резко схватил папку, но Эдвард встал между ними.

— Не трогайте её.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — прошипел Гаррисон.

Марта достала нотариально заверенную копию.

— Ваша мать передала Виктории семьдесят процентов голосов в семейной компании и право единолично утверждать расходы фонда. Но была предусмотрена одна оговорка: если супруг Виктории попытается ограничить её публичное участие, объявит её недееспособной или использует фонд в личных целях, полномочия переходят к независимому управляющему до окончательного расследования.

Я смотрела на строки, а слова расплывались.

— Почему мама не сказала мне?

— Она собиралась. Но Гаррисон забрал документы из её кабинета через два дня после похорон.

Гаррисон повернулся ко мне.

— Это абсурд. Твоя мать была тяжело больна. Она могла подписать что угодно.

— Нотариус был рядом, — сказала Марта. — И я была свидетелем.

— Ты лжёшь.

— Тогда объясните счёт в Женеве.

Он замолчал на долю секунды. Этого хватило.

Марта раскрыла папку и показала выписку. Деньги переводились небольшими суммами с благотворительного счёта на компанию, зарегистрированную на имя Бриэль. Часть средств уходила на рекламные съёмки, часть — на квартиру, которую Гаррисон снимал для неё.

Бриэль отступила.

— Ты говорил, что это твои деньги.

— Так и есть.

— Ты сказал, что фонд принадлежит твоей семье.

— Это не касается тебя.

— Ты дал мне браслет и сказал, что купил его сам.

Он резко обернулся.

— Бриэль, не устраивай истерику.

Она сняла браслет. Звено ударилось о стеклянную вазу и звякнуло так громко, что все вздрогнули.

Мартин подошёл к телефону.

— Прямой эфир отменяется.

— Ты не посмеешь, — сказал Гаррисон.

— Посмею. У меня есть документы о том, что вы использовали эфир для давления на человека и скрытия финансовых нарушений.

— Ты разрушишь программу.

— Нет. Вы разрушили её, когда решили превратить измену в благотворительный спектакль.

Гаррисон посмотрел на меня.

— Ты этого хотела? Уничтожить меня?

Я почувствовала, как внутри поднимается старая привычная дрожь. Та самая, которую он потом назвал доказательством моей нестабильности.

Но рядом лежал документ матери. Под ним — соглашение с его подписью. Ещё ниже — счета, которые он считал похороненными.

— Я хотела, чтобы ты перестал распоряжаться моей жизнью, — сказала я. — А ты сам решил показать всем, что именно делал.

В дверь постучали. Вошла помощница Мартина с телефоном в руке.

— Господин Лоу, звонит совет попечителей фонда. Они требуют немедленно заморозить все счета.

Гаррисон побледнел.

— Не смейте.

— Уже заморозили, — ответила она. — И ещё… пришло уведомление от независимого управляющего.

Я взяла телефон. На экране было короткое сообщение от человека, чьего имени я не знала.

«Виктория, ваша мать предусмотрела не только защиту компании. Она оставила отдельное распоряжение о человеке, который помог Гаррисону подделать ваши подписи. Его имя указано в приложении. Если вы хотите его увидеть, приезжайте в архив до закрытия».

Я подняла взгляд на Гаррисона.

Он ещё не знал, что человек, стоявший за всеми поддельными документами, находился в этой студии совсем рядом с ним…