ЧАСТЬ 4 — Я пришла на съёмку в образе, которого от меня никто не ждал, и режиссёр уронил сценарий

ЧАСТЬ 4

Я выхватила телефон у Павла.

— Какая клиника?

— Городская кардиологическая. Ваш отец просил передать документы только вам.

У меня перехватило дыхание. Отец лежал там уже вторую неделю после операции и почти не говорил по телефону. Я не знала, что у него сохранились бумаги, связанные с Сергеем.

— Он сейчас в сознании?

— Да, но просит вас приехать немедленно.

Сергей резко поднял голову.

— Вы никуда не поедете.

Я медленно повернулась к нему.

— Вы только что услышали, что мой отец связан с этим делом. Почему это вас так напугало?

Он ничего не ответил. Но его рука сама потянулась к карману пиджака, где лежал телефон.

Марина заметила движение.

— Он кому-то пишет.

Павел забрал у Сергея телефон прежде, чем тот успел открыть сообщение. На экране была переписка с бухгалтером и короткая фраза: «Если Юлия узнает про старый перевод, всё закончится».

Сергей рванулся вперёд.

— Вы не имеете права!

— А вы имели право подделывать подпись? — спросила я.

Он остановился.

Не потому, что его удержали.

Потому что в коридоре уже стояли сотрудники внутренней проверки студии, вызванные владельцем канала после звонка Марины. Никто не кричал. Никто не надевал на него наручники. Просто один из руководителей проекта снял с Сергея пропуск и положил его на стойку регистрации.

— До выяснения обстоятельств вы отстранены, — сказал он. — Все финансовые операции заморожены.

Сергей сжал кулаки.

— Вы разрушаете сериал.

— Нет, — ответил Артём. — Вы разрушили договор. Сериал продолжит существовать без вас.

В клинику я приехала через сорок минут. В палате пахло лекарствами и тёплой шерстью больничного пледа. Отец лежал у окна, маленький, осунувшийся, но с тем же внимательным взглядом, который в детстве замечал любую мою ложь.

— Папа, что ты хотел мне показать?

Он кивнул на тумбочку. Там лежала картонная папка, перевязанная не лентой, а тонким зелёным шнурком для упаковки подарков. Я узнала его сразу: таким шнурком отец когда-то перевязывал мои первые театральные афиши.

— Это было у меня, — тихо сказал он. — Я должен был отдать раньше.

В папке находился договор займа. Десять лет назад Сергей одолжил отцу деньги на срочное лечение моей матери. Но отец вернул долг полностью, а Сергей оставил расписку с пустой строкой внизу.

— Почему ты мне не сказал?

Отец отвёл глаза.

— Он обещал, что не тронет тебя. Сказал, что помощь была бескорыстной. Потом ты получила роль, и он начал напоминать о долге.

Я почувствовала, как внутри поднимается холод.

— Он заставил тебя подписать что-то ещё?

Отец достал из папки копию банковского перевода. Деньги были переведены Сергею не за лечение, а обратно — после того, как тот потребовал вернуть «комиссию за продвижение». Под переводом стояла подпись отца и дата.

— Я думал, что защищаю тебя, — прошептал он. — А потом понял, что только помог ему держать тебя рядом.

Я села на стул и закрыла лицо ладонями.

Мне хотелось злиться. На Сергея, на отца, на себя за то, что столько лет принимала контроль за заботу. Но отец протянул руку, и я увидела, как дрожат его пальцы.

— Прости меня.

Я взяла его ладонь.

— Я злюсь. Но я здесь.

Он слабо улыбнулся.

— Тогда забери своё имя.

На следующий день в студии собрались представители канала, юристы, актёры и несколько журналистов. Сергей пришёл без пропуска, но его пропустили по списку участников проверки. Он выглядел старше, чем вчера. На столе перед ним лежали копии договора, банковская выписка Марины, показания Лены и расписка моего отца.

Он попытался начать с привычной защиты.

— Я поддерживал Юлию, когда никто не знал, кто она.

Я не перебила.

— Я дал ей площадку, рекламу, связи. Без меня образ Насти никогда бы не стал известным.

Марина открыла журнал примерок.

— А вот здесь записано, кто придумал костюм, походку и манеру речи.

Лена положила рядом заявление.

— А здесь — кто заставлял нас использовать поддельное разрешение.

Павел добавил третью папку.

— И здесь — движение денег по счетам.

Сергей посмотрел на меня.

— Вы хотите уничтожить всё, что мы создали.

— Нет. Я хочу отделить созданное мной от того, что вы присвоили.

— Вы думаете, новая внешность сделает вас другой актрисой?

Я коснулась медной броши на рубашке. Металл был тёплым от тела.

— Нет. Я остаюсь той же актрисой. Просто больше не буду доказывать вам, что имею право выбирать собственное лицо.

Он наклонился ко мне.

— Зрители забудут вас через месяц.

— Возможно. Но они забудут не меня. Они забудут вашу версию меня.

Решение приняли в тот же вечер. Права на имя персонажа и рекламные материалы вернули мне. Канал расторг договор с компанией Сергея и предложил Артёму завершить сериал без него. Лена получила деньги, которые Сергей удерживал за работу, а Марине вернули должность консультанта по костюмам.

Сергей потерял не только проект. Он потерял право распоряжаться образом, который считал своей собственностью.

Его дело передали на проверку, но я не стала присутствовать на каждом разбирательстве. Мне больше не нужно было следить за тем, как он отвечает за свои решения. Мне нужно было сделать то, ради чего я пришла в павильон в тот день.

Через неделю состоялась первая съёмка. Артём поставил камеру напротив меня и спросил:

— Готовы?

Я посмотрела на вешалку. Там больше не было старого костюма. Его сняли с производства и передали в театральный архив вместе с журналом Марины.

— Готова.

— Ваша героиня входит после долгого отсутствия. Как она должна выглядеть?

Я поправила медную брошь.

— Так, будто ей больше не нужно входить в комнату с разрешения.

Артём улыбнулся и поднял руку.

— Камера.

Включился свет. Я услышала щелчок хлопушки и произнесла первую реплику без привычной защитной усмешки. За стеклом режиссёрской стояли Лена и Марина. Отец смотрел трансляцию из палаты на планшете, который держал обеими руками.

Когда сцена закончилась, он прислал мне короткое сообщение: «Теперь я вижу тебя настоящую».

Я перечитала его, а потом прикрепила к костюму ту самую брошь, которую мама подарила мне много лет назад.

На ней была маленькая театральная маска — с одной стороны смеющаяся, с другой печальная.

Я повернула её светлой стороной к камере.

— Дубль два, — сказала я. — Теперь без чужого сценария.