ЧАСТЬ 4 — Я сбежала ночью с маленькой дочерью, но через месяц он появился у моего нового дома — и хозяйка побледнела

ЧАСТЬ 4

Я не сразу поняла, что услышала.

— Галины Петровны?

Лев Андреевич кивнул.

За стеклом палаты Анечка тихо застонала, и я бросилась к ней. Врач впустил меня, поправил кислородную трубку и сказал, что состояние пока стабильное.

Пока.

Это слово преследовало меня всю ночь.

Я сидела возле кровати, держала Анечку за пальцы и пыталась соединить в голове две несовместимые вещи: женщина, которая спрятала меня от Сергея, и женщина, чья фамилия стояла под документом, способным отнять у меня дочь.

Утром Галина Петровна пришла в больницу сама.

Она выглядела меньше, чем обычно. На плечах висело старое шерстяное пальто, а в руках она держала тот самый медный свисток.

Я ждала её в коридоре возле окна, где пахло хлоркой и кипячёным молоком.

— Ты уже знаешь, — сказала она.

Это был не вопрос.

— Знаю.

Она остановилась в двух шагах от меня.

— Я могу объяснить.

— Тогда объясняйте.

— Не здесь.

— Здесь. Я больше не хочу, чтобы важные вещи происходили за моей спиной.

Галина Петровна опустила глаза на свисток.

— Сергей пришёл ко мне три недели назад.

Я почувствовала, как холод поднимается от пола к коленям.

— До того, как он нашёл меня?

— Да.

— Как он узнал?

— Через водителя автобуса. Он расспрашивал на станции, показывал твою фотографию. Потом пришёл ко мне и сказал, что если я не помогу, он сожжёт кафе.

— И вы подписали документ?

— Я подписала не отказ от ребёнка.

— Но ваша фамилия стоит там.

— Потому что я подписала заявление о том, что ты работаешь у меня и что Анечка живёт с тобой. Он принёс чистый лист с печатью сельсовета и сказал, что это нужно для оформления пособия.

Я отступила.

— Вы подписали чистый лист?

— Да.

— Вы понимаете, что сделали?

— Понимаю.

Она впервые подняла глаза.

— Я испугалась. Но потом поняла, что он использует мою подпись. Поэтому пришла в больницу.

— Почему не сразу?

— Потому что думала, что смогу забрать оригинал из сельсовета. Сегодня утром забрала. Но он успел сделать копию и подать её через своего человека.

Я смотрела на неё и чувствовала не только злость. Ещё и усталость. Огромную, тяжёлую, как мешок муки, который невозможно поднять с пола.

— Вы могли рассказать мне.

— Могла.

— Почему не рассказали?

— Потому что ты бы решила, что я предала тебя, и ушла бы. А я хотела, чтобы у тебя оставалось хоть одно место, куда можно вернуться.

— Теперь у меня нет такого места.

Галина Петровна побледнела.

— Есть. Если ты захочешь.

В коридоре появился Сергей. Рядом с ним шёл его представитель. Лев Андреевич сразу встал между ними.

— Я запретил вам приближаться к Катерине.

— Я пришёл к дочери, — ответил Сергей.

— В палату вас не пустят.

— Она моя дочь.

— И больная девочка, которой нельзя нервничать.

Сергей посмотрел на меня.

— Ты правда поверила этой старухе?

— Я поверила документам.

— Документам? — он усмехнулся. — Ты даже читать толком не умеешь.

Раньше после таких слов я бы опустила голову. Но теперь Галина Петровна стояла рядом, сжимая свой медный свисток, а за дверью палаты дышала моя дочь.

— Зато я умею считать, — сказала я. — Считать удары. Считать ночи, когда ты приходил пьяным. Считать деньги, которые ты забирал у нас.

Он побледнел.

— Ты ничего не докажешь.

— Докажет не только моя память.

Тамара Николаевна подошла к Льву Андреевичу и передала ему копию амбулаторного журнала. Следом пришла заведующая больницей с медицинским заключением об Анечкином состоянии. Затем появились две женщины из службы помощи, которым я позвонила ещё ночью.

Я ожидала, что все будут говорить обо мне, как о беспомощной. Но они обращались прямо ко мне.

— Катерина, вы готовы написать заявление о защите?

Я посмотрела на Сергея.

Он больше не казался огромным. Просто усталый мужчина в мокрой телогрейке, который слишком долго верил, что чужой страх делает его сильным.

— Да, — сказала я.

Сергей дёрнулся.

— Катя, не делай этого.

— Я уже сделала.

Представитель раскрыл рот, но слова застряли у него на лице. Лев Андреевич спокойно забрал у него бумаги, а специалист службы помощи объяснила, что документ о моём отказе от ребёнка будет оспорен как поддельный.

Сергей вдруг повернулся к Галине Петровне.

— Ты обещала, что она подпишет.

В коридоре стало тихо.

— Что? — спросила я.

Он понял, что выдал себя, и попытался отступить.

— Я не это имел в виду.

— Нет, — сказала Галина Петровна. — Именно это.

Сергей сжал кулаки.

— Ты должна была убедить её отдать Анечку мне.

— Зачем?

— Мне нужна была справка для работы. Без ребёнка мне не дадут комнату в ведомственном общежитии. А без комнаты я потеряю мастерскую.

Я смотрела на него, не веря.

Он не хотел вернуть семью.

Он хотел получить комнату и сохранить мастерскую, которую собирался открыть на месте нашего старого дома.

Дом уже был заложен. Сергей оформил заем, указав, что я якобы отказалась от доли и ребёнка. Если бы документ приняли, он оставался бы единственным владельцем участка.

— Ты продал дом? — спросила я.

— Я пытался выжить.

— А мы для тебя кто?

Он промолчал.

Ответ оказался страшнее любого признания.

Анечка провела в больнице двенадцать дней. Я не отходила от неё, а Галина Петровна каждый вечер приносила еду в маленькой кастрюле, накрытой полотенцем с вышитыми маками. Сначала я не разговаривала с ней.

На четвёртый день она положила кастрюлю на стул и сказала:

— Я не прошу прощения.

Я подняла глаза.

— Почему?

— Потому что прощение нельзя выпрашивать, когда сама виновата.

Она достала из кармана медный свисток.

— Но я могу остаться рядом и каждый день доказывать, что больше не стану молчать.

Я не ответила.

Она просто села возле двери и стала ждать.

Когда Анечке стало лучше, мы вернулись не в комнату над кафе, а в маленькое помещение при женском центре. Там были белые стены, железная кровать и шкаф с облупившейся ручкой. Но за дверью никто не ходил тяжёлыми шагами, не бил посуду и не спрашивал, кому я разрешила дышать.

Сергей пытался оспаривать запрет на встречи. Но каждый новый документ разваливал его историю: записи амбулатории, показания Тамары Николаевны, заявление Галины Петровны, заключение о поддельной подписи и бумаги по залогу дома.

Дом он потерял не из-за меня.

Его забрал банк за долги.

Мастерскую тоже закрыли, потому что выяснилось: Сергей несколько месяцев продавал запчасти мимо кассы. Он получил именно то, ради чего лгал, — ничего.

Однажды его представитель пришёл ко мне с предложением.

— Сергей готов отказаться от претензий, если вы не будете давать показания.

Я сидела за столом и пришивала Анечке новую варежку. На ткани снова был жёлтый цветок, только теперь его вышивала я сама.

— Передайте ему, что я уже дала показания.

— Вы можете разрушить ему жизнь.

— Он сам её построил.

— Вам не жалко?

Я посмотрела на иглу в своих пальцах.

— Мне жалко только ту женщину, которая так долго думала, что его жизнь важнее её собственной.

Через несколько дней я получила письмо из сельсовета. Не от Сергея. От председателя, который просил меня приехать и подтвердить, что участок нельзя оформлять без моей подписи.

Я вернулась в деревню вместе с Анечкой и Галиной Петровной.

Поле за околицей было голым. Стог сена давно разобрали, но на земле осталась вмятина — тёмная, круглая, заросшая мокрой травой.

Анечка держала меня за руку.

— Мама, здесь мы спали?

— Да.

— Было холодно?

— Было страшно.

— А ты меня согрела?

Я присела перед ней.

— Ты согрела меня.

Галина Петровна отвернулась, чтобы мы не видели её слёз.

Мы не вернулись в тот дом. Его больше не существовало как дома: стены разобрали, крышу сняли, а печь треснула от мороза. Но в сельсовете мне восстановили право на землю, и я решила продать участок, чтобы оплатить лечение Анечки и снять жильё в городе.

Оставаться там я не могла.

Не потому, что боялась поля.

Потому что слишком хорошо помнила, как когда-то считала его единственным выходом.

Перед отъездом мы зашли в амбулаторию. Тамара Николаевна достала старый журнал и попросила меня расписаться на отдельном листе.

— Для чего?

— Чтобы в деле было видно, как выглядит твоя настоящая подпись.

Я взяла ручку.

Рука дрожала, но буквы легли ровно.

Катерина Морозова.

Моя фамилия.

Моё имя.

Моя жизнь.

Когда мы вышли, Анечка вдруг остановилась у заснеженной канавы и подняла с земли красную варежку. Она была маленькая, детская, с жёлтым цветком.

— Мама, давай оставим её здесь?

— Почему?

Анечка посмотрела на поле.

— Пусть тот злой человек думает, что мы вернёмся.

Я присела рядом и помогла ей положить варежку на край старого стога.

Потом мы пошли к автобусу.

Галина Петровна держала в руках свой медный свисток, Тамара Николаевна — папку с журналом, а я несла Анечку и её новую варежку, на которой жёлтый цветок получился чуть кривым.

Перед самым отъездом телефон зазвонил.

Я взглянула на экран. Номер был Сергея.

Анечка прижалась щекой к моему плечу.

Я не ответила.

Но и не сбросила звонок.

Пусть он ещё немного послушает длинные гудки — единственный звук, который теперь мог до меня дотянуться из того дома.

А потом автобус тронулся, и за окном осталась красная варежка на сене — маленький флажок, который больше не звал нас назад.