ЧАСТЬ 4 — Муж привёз беременную любовницу в мою квартиру и потребовал освободить спальню — но после звонка его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

…и кто теперь ждал меня у старого речного вокзала.

Скорая приехала через семь минут.

Фельдшер с красной сумкой прошёл мимо разорванной упаковки кроватки, Мельникова с папкой и Марины, которая всё ещё держала жестяную коробку с маками.

— Срок? — спросила фельдшер у Жанны.

— Тридцать пять недель, — ответила она, тяжело дыша.

— Боль постоянная?

— Нарастает.

Глеб схватил её сумку.

— Я поеду с тобой.

Жанна посмотрела на него и покачала головой.

— Нет.

Он будто не понял.

— Что значит «нет»?

— Ты слишком много раз говорил, что всё под контролем. Я больше не хочу ехать туда, где ты всё контролируешь.

Фельдшер помогла ей надеть пальто. Жанна задержалась у порога и тихо сказала мне:

— Простите.

Я не сразу нашла ответ.

— За что?

— За то, что поверила ему. И за то, что переставила ваши туфли.

Несмотря на всё, у меня вырвался короткий нервный смешок.

— Их можно поставить обратно.

Жанна кивнула, но не улыбнулась.

— Я не знаю, что он обещал вам, — сказала я. — Но если он оставил вам документы или деньги, сохраните всё.

— У меня есть его папка.

Глеб резко обернулся.

— Жанна.

— Она у меня в машине. Ты оставил её, когда ходил за кроваткой.

Фельдшер вывела Жанну на площадку. Глеб хотел последовать за ней, но Мельников положил ладонь на его плечо.

— Вы останетесь здесь.

— Вы не имеете права.

— А вы не имеете права приближаться к Татьяне и распоряжаться её имуществом.

Глеб рванул плечом, но Марина неожиданно встала между ними.

— Не трогай его, Аркадий. Пусть идёт. Он всё равно вернётся туда, где ему нечего сказать.

Это была единственная фраза, от которой Глеб действительно отступил.

Он ушёл за скорой, прихватив только телефон и ключи от машины. Детская кроватка осталась в прихожей, нелепая и пустая.

Я смотрела на неё, пока Мельников закрывал папку.

— Вы должны поехать к вокзалу? — спросил он.

— Да.

— Это может быть ловушка.

— Скорее всего.

— Тогда я поеду с вами.

— В сообщении сказано «одна».

— В сообщении не сказано, что вы обязаны быть без здравого смысла.

Марина впервые за вечер улыбнулась.

— Елена Павловна тоже всегда ездила одна, но никогда не уходила без запасного плана.

Я взяла со стола бабушкину фотографию.

— Почему она оставила мне эту записку, но не рассказала всё при жизни?

Марина посмотрела на потёртую жестяную коробку.

— Потому что боялась, что ты останешься с Глебом из жалости. Она видела, как он просит у тебя деньги. Видела, как ты называешь это временными трудностями.

— А кто оплатил его командировку?

Марина не ответила.

В двадцать три сорок мы подъехали к старому речному вокзалу. Я сидела на заднем сиденье машины Мельникова, рядом лежала папка с документами, а в кармане пальто — латунный трамвай.

Вокзал закрыли на реконструкцию ещё два года назад. Между бетонными плитами росла трава, а над пустой пристанью качался фонарь, разбивая свет на жёлтые полосы.

У лестницы стоял мужчина в тёмной шапке.

— Татьяна Сергеевна?

— Кто вы?

— Сергей Воронцов. Отец Глеба.

Я знала его. Видела три раза за восемь лет. Он всегда приезжал на семейные праздники с коробкой дорогих конфет, говорил мало и уезжал раньше десерта.

— Вы написали мне?

— Да.

— Почему с неизвестного номера?

— Потому что Глеб проверял мой телефон.

Он достал из кармана небольшой конверт, перевязанный не лентой, а тонким шнуром цвета тёмного вина.

— Я оплатил его командировку, — сказал Сергей. — Но не ту, о которой он вам рассказывал.

Мельников напрягся.

— Объясните.

— Глеб задолжал людям, которые не звонят дважды. Я устроил его на временную работу в другом городе и оплатил билет, жильё, всё. Он должен был заработать и закрыть долги.

— Но вместо этого он завёл роман с Жанной, — сказала я.

— Да. А потом выяснил, что у неё ребёнок. Ему показалось, что продажа квартиры решит всё.

— Откуда у него сведения о цене?

Сергей опустил взгляд.

— От меня. Я подписал оценку как поручитель, потому что думал, что он получил ваше согласие.

Мельников резко повернулся ко мне.

— Если он подписал документы как поручитель, это может объяснить, почему кредиторы торопились.

— Где доказательства? — спросила я.

Сергей протянул конверт.

Внутри лежал договор займа и банковская выписка. На счёт Глеба действительно ушли деньги за шесть месяцев до его возвращения. Но последняя страница договора была странной: там стояла подпись не Сергея, а его жены, которая умерла год назад.

— Это не её подпись, — сказала я.

— Знаю. Я понял это сегодня, когда увидел копию заявления Глеба. Он использовал старые документы матери, чтобы оформить новый долг на нашу семью.

— Значит, квартира нужна была не только ему.

— Если бы он продал её, кредиторы получили бы деньги. А я потерял бы дом. Глеб собирался отдать им вашу квартиру, чтобы сохранить мой.

Я почувствовала не облегчение, а усталость. Вся эта история была не одной изменой. Она напоминала узел, который затягивали годами: ложь Глеба, молчание его отца, страх Жанны, бабушкина предусмотрительность.

— Почему вы не пришли раньше?

Сергей посмотрел на реку.

— Потому что стыдился. Я всю жизнь прикрывал его. Думал, что отец должен вытаскивать сына из ямы. А потом понял, что он каждый раз роет её глубже.

Мельников взял договор.

— С этими бумагами его заявление развалится ещё до любой продажи. Но есть вопрос: где сам Глеб?

Мой телефон зазвонил.

На экране высветился незнакомый номер.

— Не отвечайте, — сказал Мельников.

Я ответила.

— Таня, — голос Глеба был хриплым. — Жанна в больнице. Роды могут начаться сегодня.

— Я знаю.

— Она сказала врачам, что я не отец ребёнка.

Я замерла.

— Что?

— Она принесла результаты обследования. Там другой срок. Ребёнок был зачат до нашего знакомства. Она скрыла это от меня, потому что я обещал жильё.

Сергей закрыл глаза.

— Глеб, ты позвонил, чтобы обвинить её?

— Я позвонил, потому что всё разрушено. Долги, квартира, Жанна… Я думал, что если получу деньги, смогу начать сначала.

— Ты не хотел начать сначала, — сказала я. — Ты хотел, чтобы все остальные заплатили за твою панику.

— Ты можешь помочь мне.

В его просьбе не было прежней уверенности. Но жалость, которую я почувствовала, относилась не к нему. Я представила Жанну в больничной палате, чужой ребёнок под её сердцем, и поняла, что она тоже стала частью его плана, хотя не была его автором.

— Я не дам тебе квартиру, — сказала я. — Но передам Жанне адрес хорошего кризисного центра. Оплату первого месяца возьму на себя.

— Таня, ты с ума сошла?

— Нет. Я просто не хочу, чтобы ребёнок оказался расплатой за наши взрослые решения.

— А я?

— Ты будешь отвечать за свои документы сам.

Я отключила вызов.

Мельников посмотрел на меня.

— Вы уверены насчёт помощи Жанне?

— Да.

— Даже после всего?

— Помощь ребёнку не делает Глеба правым.

На рассвете мы вернулись в квартиру. Мельников составил опись вещей Глеба, Марина забрала бабушкину коробку, а Сергей остался у подъезда, чтобы поговорить с сыном, когда тот приедет.

Глеб появился через час.

Он стоял в прихожей перед кроваткой, которую сам привёз, и смотрел на неё так, словно впервые видел.

— Отец сказал, что вы всё знаете, — произнёс он.

— Не всё. Но достаточно.

— Я хотел только денег.

— Нет. Сначала ты хотел денег. Потом — чтобы Жанна поверила в красивую историю. Потом — чтобы я отдала квартиру. Ты не заметил, как перестал различать просьбу и право.

Он снял с пальца обручальное кольцо и положил на комод.

Я не притронулась к нему.

— Забери.

— Это твоё.

— Нет. Оно напоминает не о браке, а о том, сколько лет я закрывала глаза.

Он взглянул на латунный трамвай в моей ладони.

— Ты всё ещё носишь эту глупую вещь?

— Это не глупость. Бабушка подарила мне его в день свадьбы. Она сказала, что трамвай всегда едет по своим рельсам, даже если пассажиры выходят не на той остановке.

— Она меня ненавидела.

— Нет. Она тебя видела.

Глеб опустил голову.

— Я не знаю, что делать.

— Начни с того, что верни Жанне её документы. Потом отдай Мельникову доступ к счетам и объясни отцу, где подписывал бумаги. Остальное будет происходить без моего участия.

— Ты меня простишь?

Я посмотрела на него. Вопрос был слишком маленьким для всего, что он сделал, и слишком большим для ответа, который мог бы что-то исправить.

— Когда-нибудь я перестану злиться. Но это не означает, что мы снова станем семьёй.

Он кивнул и вышел.

Через два дня Жанна позвонила из родильного отделения. Она не просила вернуть Глеба и не оправдывала себя. Она только сказала, что ребёнок родился раньше срока, но дышит сам.

— Назвала его Лёвой, — добавила она. — В честь дедушки, которого у него не будет рядом каждый день.

Я передала ей документы и деньги через Мельникова. Не как долг и не как подарок Глебу. Как помощь женщине, которая оказалась в чужой лжи слишком глубоко.

Квартиру продать не удалось. Сделка остановилась, заявление отозвали, а поддельное согласие осталось в архиве как доказательство того, что Глеб пытался сделать. Он подписал соглашение с кредиторами и продал свою машину, чтобы закрыть первую часть долга. Сергей отказался отдавать семейный дом и больше не вносил за него ни рубля.

Брак мы расторгли без длинных разговоров. На заседание я не поехала: все документы подал Мельников, а Глеб подписал их сам. Он сохранил фамилию, но потерял право входить в квартиру без моего разрешения.

Я не стала менять замок.

Я сменила код домофона и убрала его вещи в коробку с маками, которую Марина оставила мне после бабушки.

Самое странное произошло через неделю.

Я собирала детскую кроватку, которую Жанна вернула, потому что ребёнку понадобилась другая, когда нашла под матрасом маленькую записку. Бумага была сложена вчетверо.

На ней бабушка написала: «Таня, если ты читаешь это, значит, он всё-таки привёл её. Не выгоняй женщину из страха. Выгони ложь».

Я долго держала записку над пустой кроваткой.

Потом позвонила Жанне и спросила, какой размер нужен для матраса.

Она заплакала и ответила не сразу.

А на комоде рядом с бабушкиной запиской лежал латунный трамвай, и его стёртые колёса снова смотрели в сторону рельсов, которых никто, кроме меня, не видел.