ЧАСТЬ 4 — Я отказалась переоформлять квартиру перед свадьбой, а через неделю жених услышал мой спокойный ответ и перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

…Я не успела спросить, потому что в дверь позвонили.

Один раз.

Потом второй — коротко, настойчиво.

Глеб отступил от окна.

— Я никого не жду.

— А я жду, — сказала Алина Сергеевна, выходя из комнаты. — Сотрудников полиции.

Глеб резко повернулся ко мне.

— Ты вызвала их?

— Нет. Вызвала я.

Он бросился к двери, но в коридоре уже послышались шаги. На лестничной площадке стояли двое полицейских и мужчина в тёмной куртке — тот самый, чей голос звучал на записи.

— Глеб Соколов? — спросил старший.

— Что происходит?

— Вы пройдёте с нами для дачи объяснений.

— Это семейный конфликт.

— Тогда вам будет что объяснить.

Мужчина в куртке попытался уйти вниз, но второй полицейский остановил его.

— А вы тоже останетесь.

Глеб посмотрел на него с такой ненавистью, что я впервые увидела настоящего человека за привычной спокойной улыбкой.

— Ты обещал, что всё будет чисто, — прошипел мужчина.

Глеб ответил ему взглядом.

— Замолчи.

— Это ты сказал, что у неё есть квартира и она подпишет бумаги после свадьбы.

— Я сказал, замолчи!

Полицейский включил нагрудную камеру, и красный огонёк отразился в зеркале прихожей.

— Ваши слова записываются.

Глеб словно перестал понимать, где находится.

Алина Сергеевна достала из сумки документы.

— Здесь заявление Жанны о попытке незаконно использовать её паспортные данные, переписка с нотариусом и аудиозапись разговора. Кроме того, кредитор уже направил Глебу требование о возврате займа.

— Кредитор? — переспросил старший полицейский.

Мужчина в куртке опустил глаза.

— Он взял деньги под обещание доли в квартире, — сказала я. — Но квартира ему не принадлежит.

Глеб забормотал, что всё было не так, что его неправильно поняли, что он собирался вернуть деньги. Однако каждое новое объяснение только сильнее затягивало петлю.

Когда его вывели, он остановился на пороге.

— Жан, я могу всё исправить.

Я держала в руке связку ключей. Латунный тюльпан тихо стукнулся о кольцо.

— Нет, Глеб. Ты можешь только перестать делать хуже.

Он ещё что-то говорил, но дверь закрылась.

На следующий день я поехала в отделение вместе с Алиной Сергеевной. Там Глеб снова услышал собственные слова. Запись включили в маленькой комнате с бежевыми стенами и пластиковым столом.

— «Она думает, что я женюсь по любви», — произнёс его голос из динамика.

Глеб сидел напротив, сжав руки между коленями.

— «После регистрации она никуда не денется».

Он отвернулся.

— Вы подтверждаете, что это ваш голос? — спросил следователь.

— Похож.

— Это ваш голос или нет?

Глеб долго молчал.

— Мой.

Я стояла у стены и смотрела на него. Мне казалось, я должна почувствовать торжество. Но внутри была только усталость. Я не хотела его падения. Я хотела, чтобы он никогда не заставлял меня увидеть в нём чужого.

Дело возбудили по факту мошенничества и незаконной попытки воспользоваться моими данными. Мужчина, звонивший Глебу, оказался посредником, который занимался сомнительными займами. Глеб передал ему копии моих документов и обещал оформить долю в квартире.

Свадебный ресторан я отменила. Фотограф вернул часть предоплаты. Ведущий долго извинялся, хотя ему было не за что.

Через два дня Глеб позвонил с неизвестного номера.

— Жанна, я всё верну. Деньги, ремонт, даже больше.

— Мне ничего от тебя не нужно.

— Тогда хотя бы забери заявление.

— Нет.

— Ты разрушишь мою жизнь.

Я закрыла глаза.

— Я не разрушала её, Глеб. Ты сам заложил её чужому человеку вместе с моей квартирой.

Он замолчал.

И впервые не нашёл, чем надавить.

Через месяц суд избрал ему меру пресечения. Его адвокат пытался представить всё как неудачную попытку оформить семейное имущество, но переписка, запись и данные из многофункционального центра говорили иначе.

В комнате Глеба я нашла пустой шкаф, коробку с проводами и фотографию с нашего первого дня у озера. Я не выбросила её и не оставила себе. Просто положила на подоконник, откуда её забрали его родители.

Самым тяжёлым оказался не шум следствия, а тишина после него.

Я снова стала жить одна.

Сначала каждое утро просыпалась от ощущения, что опоздала на собственную свадьбу. Потом привыкла к тишине. На кухне больше никто не хлопал дверцами шкафов и не оставлял кружку с чайным пакетиком на краю раковины.

Через три месяца я переехала в соседний район, в небольшую квартиру рядом с парком. Старый дом я не продала. Он остался моим, но мне требовалось место, где каждая стена не помнила его голос.

Я устроилась руководителем смены на новом производстве. По утрам проверяла журналы, разговаривала с сотрудниками, сама составляла графики. Вечерами ходила в парк и покупала кофе в бумажном стакане с корицей.

Моя мама сначала боялась оставлять меня одну.

— Ты уверена, что справишься? — спросила она однажды в воскресенье.

Мы сидели на моей новой кухне, и за окном шёл первый снег.

— Я уже справилась, — ответила я.

Она взяла меня за руку.

— А если он вернётся?

— Он вернётся не ко мне. Он вернётся к тому, что потерял.

Через несколько недель пришло письмо. Глеб писал, что многое понял, что долг почти погашен, что следствие преувеличивает, а мы могли бы начать сначала.

В конце была фраза: «Я всё ещё знаю, где лежат ключи от твоего дома».

Я перечитала её дважды, потом передала письмо адвокату. Замки в старой квартире мы сменили ещё в первую неделю. Новый комплект лежал у меня в ящике, а на кольце снова висел латунный тюльпан с потёртой красной эмалью.

Я долго держала его на ладони.

Когда-то бабушка сказала, что ключи открывают двери.

Теперь я поняла вторую часть её слов: иногда они нужны, чтобы закрыть дверь перед тем, кто однажды решил назвать твой дом своим.

В тот вечер я пошла в парк. Снег ложился на дорожки, фонари светились в белом воздухе, а брелок тихо постукивал о ключи в моём кармане.

Я остановилась у калитки, повернула ключ и вошла в свой дом.

На этот раз — одна.

И впервые мне не было страшно.