ЧАСТЬ 4 — После четырнадцати часов в пекарне я назвала опасного незнакомца милым, и его спокойная улыбка сразу исчезла

ЧАСТЬ 4

Огонь пополз по деревянной лестнице быстрее, чем я успела вдохнуть.

Виктор толкнул меня к окну.

— На крышу.

— Марко идёт с нами.

— Все идём.

Он схватил со стены старую верёвку, которой когда-то поднимали мешки с углём, и выбил оконную раму. Внизу трещала прачечная. Горячий воздух ударил в лицо, глаза сразу наполнились слезами.

Марко закашлялся.

— Я слишком стар для таких прогулок.

— Жалуйтесь после того, как останетесь живы, — бросил Виктор.

Мы перебрались на плоскую крышу соседнего гаража. Моё колено ударилось о водосток, медная ложка на запястье больно впилась в кожу. Внизу хлопали двери, люди кричали, а пламя уже вырывалось из окна комнаты над прачечной.

Виктор достал телефон.

— Клим, перекрой улицу. Никого не выпускать.

Я резко повернулась к нему.

— Ты вызвал своих людей?

— Я вызвал тех, кто ещё способен слушать.

— А если среди них человек Артёма?

— Тогда он услышит и поймёт, что его время закончилось.

Мы спустились через двор, где пахло мокрым кирпичом и керосином. У выхода стоял мужчина с перстнем в виде чёрной птицы. Я узнала его: утром он помогал Виктору разгружать коробки у пекарни.

— Господин Виктор, — сказал он. — Там уже всё сгорело. Лучше уезжайте.

Виктор посмотрел на него.

— Как тебя зовут?

— Олег.

— Ты охранял Алессию?

— Да.

— Кто приказал поджечь прачечную?

Олег улыбнулся.

— Вам лучше не задавать вопросы, на которые не понравятся ответы.

Я увидела у него на рукаве белую муку. Такую муку использовали только в моей пекарне. Он был внутри ещё до нашего прихода.

— Ты взял тетрадь, — сказала я.

Олег перевёл взгляд на мою сумку.

Виктор шагнул передо мной.

— Отойди от неё.

— Ты больше не командуешь, — ответил Олег. — Артём уже занял твою территорию. Тебе осталось только подписать передачу здания.

— Он никогда не владел этим зданием, — сказала я.

Олег рассмеялся.

— Поговори с нотариусом.

Виктор вынул из кармана лист с подписью, который нашёл под печью.

— Я уже поговорил.

Олег побледнел.

— Что это?

— Настоящий договор. Не тот, что Артём подделал. Мой отец передал право на здание моей матери, а она завещала его Алессии. Пекарня никогда не была частью семейных долгов.

Я уставилась на него.

— Почему ты не сказал мне раньше?

— Потому что оригинал пропал. Я думал, отец его уничтожил. Твоя мать спрятала его под печью и оставила мне подсказку через чёрную птицу.

— Значит, она доверяла тебе?

— Она надеялась, что я перестану быть слепым.

Олег бросился вперёд. Виктор встретил его ударом в плечо, но тот успел выхватить нож. Я схватила с земли железный крюк и ударила Олега по запястью. Нож звякнул о бетон.

Марко поднял его и отшвырнул в лужу.

— Для старика я ещё неплохо двигаюсь, — пробормотал он.

Виктор прижал Олега к кирпичной стене.

— Где Артём?

Олег молчал.

Я достала из сумки фотографию матери.

— Скажи мне. Не ему.

Олег посмотрел на снимок и усмехнулся.

— На складе у реки. Он ждёт, когда ты сама принесёшь тетрадь.

— А если не принесу?

— Тогда сгорит пекарня.

— Она уже горит, — ответила я.

Его лицо изменилось. Он понял, что угроза больше не работает.

Мы приехали к складу через двадцать минут. Виктор настоял, чтобы я осталась в машине, но я впервые не позволила ему принять решение за меня.

— Ты уже однажды решил, что защита важнее правды. Больше так не будет.

Он долго смотрел на меня, затем передал мне ключи от своего автомобиля.

— Если услышишь выстрел, уезжай.

— Я не умею уезжать, когда люди остаются внутри.

— Именно этого я и боялся.

Склад был пуст, кроме Артёма. Он стоял под жёлтой лампой, держа в руке металлическую коробку с мамиными фотографиями.

— Алессия, — сказал он. — Ты очень похожа на неё, когда сердишься.

— Ты убил её?

Виктор резко повернул голову.

Артём усмехнулся.

— Я перерезал тормозной шланг. Но не собирался, чтобы она умерла. Она просто оказалась упрямее, чем думал.

У меня задрожали пальцы.

Виктор сделал шаг вперёд.

— Ты подписал договор после её смерти.

— Конечно. Кто бы проверял? Ты был занят тем, что строил из себя защитника. Я просто использовал твою подпись.

— Ты хотел пекарню.

— Я хотел землю под ней. Через год здесь должен был стоять торговый центр. Но твоя мать отказалась продавать участок, а ты решил играть в благородного хозяина улиц.

— Я не хозяин улиц.

— Уже нет.

Артём нажал кнопку на пульте. На стене загорелся экран с копиями счетов, переводов и именами людей Виктора. Но среди документов была ещё одна папка — с печатью финансовой службы и подписью самого Виктора.

Я посмотрела на него.

— Ты передал им свои счета?

— Сегодня утром.

— Зачем?

— Чтобы остановить Артёма, мне пришлось открыть всё, что держало мою власть. Я отдал записи о собственных сделках, имена людей и счета. Если ты хочешь знать правду, она касается не только его.

Артём рассмеялся.

— Он думает, что сможет начать с чистого листа. Люди вроде него не начинают заново. Они падают.

— Возможно, — сказал Виктор. — Но падаю я сам, а не прячу чужую смерть в бухгалтерии.

В склад вошёл Клим с двумя работниками Виктора. Никто не достал оружия. Клим положил на стол папку.

— Все счета заморожены. Люди ждут, что ты скажешь.

Виктор посмотрел на него.

— Я больше не буду отдавать приказы.

— Что?

— Здание на улице Кларк принадлежит Алессии. Деньги с остальных предприятий разделить между работниками и семьями тех, кому мы должны. Никаких сборов за защиту. Никаких угроз.

Клим молчал, а потом кивнул.

— А ты?

— Я отвечу за то, что сделал.

Артём шагнул к выходу, но Марко преградил ему дорогу.

— Сегодня ты никуда не торопишься.

На столе лежал оригинал договора, фотография матери и лист с поддельной датой. Олег уже рассказал всё, что знал. Впервые Артём оказался без людей, которые могли бы спрятать его ложь.

Я не стала смотреть, как его увозят. Мне было важнее другое.

На рассвете мы вернулись к пекарне. От витрины осталась чёрная рама, печь была покрыта копотью, а на полу лежали обгоревшие страницы маминой тетради. Но металлическая коробка уцелела.

Внутри нашлась записка.

«Алессия, если ты читаешь это, значит, они всё-таки пришли. Не отдавай пекарню тому, кто обещает спасти её за твою покорность. Спасение, за которое требуют твоё молчание, — это просто другая форма долга».

Я перечитала записку дважды.

Виктор стоял у обугленной печи, сняв пиджак. На белой рубашке расползалось пятно сажи.

— Ты потерял всё? — спросила я.

— Не всё.

— Не говори так, будто это романтическая сцена. Ты отдал своё дело, людей и деньги.

— Деньги вернутся к тем, у кого их забрали. Люди сами решат, останутся ли со мной. А дело… я не уверен, что оно когда-нибудь было моим.

— Ты всё ещё опасный человек.

— Да.

— И всё ещё слишком самоуверенный.

— Да.

— И всё ещё считаешь, что можешь решать за меня.

— Я стараюсь не считать.

Я посмотрела на его руки. На костяшках была кровь Олега, на пальцах — копоть, а на запястье тонкий порез от ножа.

— Почему ты пришёл в бар в тот вечер?

— Хотел предупредить тебя.

— А теперь?

— Теперь хочу помочь восстановить печь. Если ты позволишь.

— Ты умеешь печь?

— Нет.

— Тогда начни с простого. Принеси муку и не трогай мои рецепты.

Он улыбнулся. Не той холодной улыбкой, которая когда-то заставила бар замолчать, а усталой, почти мальчишеской.

Я достала из кармана маленькую металлическую пластинку с маминым именем и прикрепила её к новой деревянной полке, которую нашёл Марко. Не как талисман. Как подпись свидетеля.

Через несколько часов рабочие начали менять обгоревшие балки. Марко сварил кофе на походной плитке. Клим разложил на столе список выплат, а Виктор молча переписывал имена людей, которым должен был вернуть деньги.

Я поставила перед ним миску с тестом.

— Меси.

— Это приказ?

— Это испытание.

— А если провалю?

— Будешь есть то, что получится.

Он засунул руки в тесто и тут же нахмурился.

— Оно слишком липкое.

— Как и некоторые люди.

Марко хмыкнул из-за стойки.

Виктор посмотрел на меня, весь в муке.

— Алессия.

— Что?

— Я всё ещё милый?

Я взглянула на обгоревшую пекарню, на мамино имя над полкой, на его ладони, впервые занятые не оружием и не деньгами, а тестом.

— Пока нет.

Он поднял бровь.

Я добавила щепотку сахара в миску и сказала:

— Но у тебя есть шанс.

И впервые за три года печь снова загудела, а на медной пластинке под новым светом проступили слова, которых я раньше не замечала: «Рецепт начинается с того, кому ты доверяешь руки».