ЧАСТЬ 4 — На десятую годовщину муж сестры объявил о беременности, а когда я подняла микрофон, его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

— Женщина, — ответила сотрудница банка. — Она представилась вашим нотариусом.

Эрик рванулся к телефону.

Дэниел отступил и убрал аппарат за спину.

— Не трогай меня.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал Эрик. — Если банк сейчас остановит сделку, я потеряю всё.

— Ты уже потерял право говорить от моего имени, — ответила я.

Сотрудница банка всё ещё была на громкой связи. Вокруг нас стояли гости, официанты, музыканты и мои родители. Трёхъярусный торт покосился: Натали задела его бедром, и одна карамельная буква отклеилась от глазури.

— Госпожа Ковалёва, — сказала сотрудница, — нам нужна ваша личная явка утром. До этого момента операции по объекту приостановлены.

— Я приеду сегодня.

— Но уже поздно.

— Тогда зафиксируйте, что я требую немедленной блокировки всех распоряжений.

— Зафиксировано.

Я отключила связь.

Эрик смотрел на меня так, будто не узнавал.

— Марина, выслушай меня.

— Я четыре месяца слушала ложь. Теперь говори только то, что можно подтвердить бумагой.

Грант собрал документы и повернулся к гостям.

— Здесь есть люди, которых пытались сделать свидетелями чужой постановки. Я прошу всех не подписывать никаких заявлений и не передавать Натали или Эрику личные документы.

— Ты не будешь командовать моими гостями! — крикнул Эрик.

— Это мои гости, — сказала я. — И мой зал.

Натали сидела на стуле, прижимая ладонь к животу. Дэниел стоял перед ней, но не приближался.

— Ты знала, что ребёнок мой? — спросил он.

— Я узнала после обследования.

— И сказала Эрику?

Натали опустила глаза.

Этого хватило.

Дэниел коротко усмехнулся, но в его лице не было радости.

— Значит, вы оба знали.

Эрик шагнул к нему.

— Я хотел защитить её.

— От чего? От правды?

— От тебя. Ты бы бросил всё, узнав о ребёнке.

— А ты решил стать отцом чужого ребёнка, чтобы получить её сестринский зал?

Эрик замер.

— Это не так.

Грант достал ещё один лист.

— Тогда объясните перевод в размере ста двадцати тысяч. Деньги ушли с корпоративного счёта Эрика на карту Натали за два дня до того, как она подписала доверенность.

Натали резко подняла голову.

— Ты обещал, что это не всплывёт.

Эрик повернулся к ней.

— Я обещал, что ты получишь часть после продажи.

В зале раздался возглас. Мама закрыла лицо руками.

Я вдруг поняла, что беременность была не сердцем этой истории, а наживкой. Натали хотела, чтобы я выглядела униженной и завистливой сестрой. Эрик хотел, чтобы я выглядела недееспособной женщиной, которая после скандала сама отказалась от управления.

Но они просчитались в одном.

Я никогда не оставляла важные документы в доме.

— Грант, открой третий раздел, — сказала я.

Он достал маленькую папку с жёлтой застёжкой, на которой стояла дата моей отставки из армии.

Внутри лежала нотариально заверенная копия устава «Северного причала». В нём было указано: при попытке незаконного залога право управления автоматически переходило к благотворительному фонду помощи ветеранам. Фондом руководил мой отец, а не Эрик.

— Ты не можешь продать зал, — сказала я мужу. — Даже если бы подпись оказалась настоящей.

Эрик уставился на документ.

— Ты специально это сделала?

— Я сделала это после того, как мой первый бухгалтер исчез с деньгами. Ты знал об этом. Ты просто не читал устав.

Грант положил рядом заключение эксперта.

— И подпись всё равно поддельная.

Эрик опустил взгляд на свои руки.

Натали встала.

— Ты говорил, что всё будет моим.

— Сядь.

— Ты говорил, что Марина уйдёт сама.

— Натали, замолчи.

— Ты говорил, что после объявления все будут на моей стороне!

Её голос сорвался, и она впервые перестала изображать победительницу. Дэниел смотрел на неё с таким выражением, будто внутри него разрушалось не чувство, а целая версия будущего.

— Я не буду требовать, чтобы ты прерывала беременность, — сказал он. — И не стану делать вид, что между нами всё исправится одним анализом. Но ребёнок получит мою фамилию и медицинскую помощь. А ты больше не будешь подписывать ничего за других людей.

Натали прошептала:

— Ты меня ненавидишь?

— Я пытаюсь понять, как жить рядом с человеком, которому нельзя доверить даже правду о собственном ребёнке.

Эта фраза ударила её сильнее любого крика.

Эрик подошёл ко мне.

— Марина, я не хотел разрушать твою жизнь.

— Ты хотел продать место, которое мой отец строил двадцать лет.

— У меня были долги.

— Ты мог попросить помощи.

— Я просил. Ты бы отказала.

— Нет. Я отказала бы твоей жадности. Но помогла бы человеку, который пришёл честно.

Он усмехнулся.

— Ты всегда считала себя лучше меня.

— Я считала тебя своим мужем.

Это оказалось единственным обвинением, на которое у него не нашлось защиты.

На следующий день мы с Грантом приехали в банк ещё до открытия. Папка с поддельными документами лежала в прозрачном пакете, рядом с заключением о почерке и копией устава. Банк заморозил залог, а владелец нотариальной конторы подтвердил, что женщина, приносившая доверенность, была Натали. Она использовала старое удостоверение, которое когда-то брала у меня для поездки.

Эрик не пришёл.

Он отправил заявление об уходе из собственной компании и признал долг перед Дэниелом. Тот отказался спасать предприятие, но не стал забирать у Эрика всё: оставил ему небольшую долю, если тот согласится продать личную машину и погасить деньги, взятые с корпоративного счёта. Это было его решение. Не моё.

Натали приехала к «Северному причалу» через три дня.

Она стояла у сцены, где ещё висели бумажные фонари после праздника. В руках у неё был маленький пакет с той самой блузкой, которую я подарила ей на день рождения и которую она надевала для гостиничных фотографий.

— Я принесла её, — сказала Натали.

— Зачем?

— Не знаю. Наверное, хотела вернуть хоть что-то.

Я не взяла пакет.

— Ты вернула не вещь, Натали. Ты вернула мне понимание того, с кем я жила.

Она опустилась на край сцены.

— Я завидовала тебе с детства.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Когда папа говорил, что ты смелая, я слышала, что сама я трусиха. Когда тебе дали зал, я решила, что тебе досталась вся семья. А потом Эрик сказал, что ты никогда не узнаешь, как легко тебя обмануть.

— Он использовал твою зависть.

— А я позволила.

Она положила пакет на пол.

— Дэниел хочет признать ребёнка. Но он не простил меня.

— И не обязан.

— Ты тоже?

Я долго смотрела на неё. Передо мной была не та девочка на санках и не женщина с микрофоном. Обе существовали одновременно, и от этого было особенно больно.

— Я не смогу быть твоей сестрой так, как раньше, — сказала я. — Но ребёнок не виноват в наших решениях. Если ему понадобится безопасное место, он получит его здесь. Не как наследник. Не как доказательство. Просто как ребёнок.

Натали заплакала.

Я не обняла её.

Но поставила перед ней стакан воды.

Этого было достаточно для первого честного поступка между нами.

Через неделю я сняла со сцены перекошенную карамельную букву и выбросила её. Остальные инициалы не трогала. Праздник закончился не так, как я планировала, но зал остался стоять, а его расписание на ближайшие месяцы было заполнено церемониями помощи семьям погибших военнослужащих.

Эрик больше не входил туда.

Натали однажды пришла на обследование вместе с Дэниелом. Они сидели в разных концах коридора и спорили о детском имени, не замечая, что я прохожу мимо с коробкой свечей.

Дэниел кивнул мне.

Я кивнула в ответ.

Не всё можно исправить.

Но не всякая разрушенная вещь обязана становиться оружием.

В тот вечер я нашла в кармане платья маленькую серебряную булавку-компас, которую Грант снял со своего пиджака, когда впервые вошёл в зал. Он оставил её на краю стола вместе с копиями документов.

Я приколола её к папке устава и понесла на сцену, где завтра должны были подписать договор о бесплатной помощи ветеранам.

Под моими пальцами золотая буква на торте окончательно осыпалась, а на пустой тарелке осталась только одна надпись, которую я не собиралась стирать: «Марина и Эрик, десять лет».

Я взяла нож для торта и разрезала её ровно пополам.