ЧАСТЬ 4

Копия из архива уже передана нотариусу.

Завтра состоится оглашение распоряжения Елены.

Альваро спрятал телефон под ладонью, но было поздно. Я уже увидела достаточно, чтобы понять: тетрадь была не единственным посланием.

— Что она оставила? — спросил Хоакин.

Альваро не поднял головы.

— Ничего, что вам нужно знать.

— Моей внучке нужно знать всё, что касается её здоровья, — сказала я.

— Ей десять лет.

— Поэтому рядом с ней должны быть взрослые, которые не прячут бумаги.

Из палаты вышел врач и попросил всех подождать в коридоре. Лусии снова измерили сахар, проверили капельницу и объяснили Хоакину, как будет проходить лечение. Он слушал, не перебивая, но постоянно смотрел на дверь.

— Я пропустил это, — сказал он наконец. — Каждый день видел, как она пьёт, как устаёт, как худеет. И всё равно повторял про жару.

— Вы не врач.

— Но я её дед.

— Вы вызвали помощь.

Он сжал губы.

— После того, как она уже упала.

В этот момент из конца коридора послышались быстрые шаги. К нам подошла женщина лет пятидесяти с кожаной папкой.

— Я нотариус Марта Руис, — представилась она. — Кто Хоакин Ромеро?

— Я.

— Елена оставила у меня распоряжение. Она просила открыть его только в случае, если Лусия окажется в опасности или достигнет шестнадцати лет.

Альваро поднялся.

— Это незаконно. Я отец ребёнка.

Марта спокойно достала очки.

— Поэтому вы тоже здесь.

— Я не дам вам обсуждать мою семью в больничном коридоре.

— Вы уже обсуждали её семью без неё, когда отказались от обследования. Сейчас очередь говорить Елене.

Альваро дёрнулся, но Хоакин встал между ним и нотариусом.

— Не трогай её.

— Ты понятия не имеешь, что происходит.

— Нет, это ты понятия не имеешь, что происходит с собственной дочерью.

Марта открыла папку. Внутри лежал не конверт, а несколько листов с нотариальными печатями и детский рисунок, сложенный вчетверо. На нём Лусия нарисовала себя, маму и дедушку возле дома. Альваро на рисунке не было.

— Елена назначила временным попечителем Лусии своего отца, Хоакина Ромеро, если медицинские решения ребёнка будут намеренно скрываться или откладываться, — прочитала Марта. — Она также указала, что все документы о здоровье дочери должны быть переданы врачу и органу защиты детей.

Альваро рассмеялся, но смех вышел сухим.

— Она хотела отнять у меня дочь.

— Нет, — ответил доктор Вальдес, который вышел из палаты. — Она хотела, чтобы дочь не оказалась без помощи.

— Вы все сговорились против меня.

— Я сохранил копию, потому что меня попросила мать ребёнка, — сказал доктор. — И потому что ваш отказ был опасным.

Марта положила перед Альваро ещё один лист.

— Здесь указано, что вы обязались уведомлять семью о любых симптомах Лусии. Под этим стоит ваша подпись.

Он посмотрел на бумагу.

— Я не помню.

— Зато помнит нотариальный журнал.

Альваро провёл рукой по лицу. На рукаве его формы белела полоска известковой пыли.

— Я не хотел потерять работу, — сказал он вдруг.

Никто не перебил его.

— Если бы я взял отпуск, меня бы заменили. Если бы меня заменили, я не смог бы платить за квартиру. После смерти Елены я боялся, что Лусию заберут. Я думал, что если не произносить слово «болезнь», её не будет.

— Болезнь не исчезает от молчания, — сказала я.

— Я знаю.

Это были не оправдания. Скорее признание человека, который слишком долго прятал от себя собственную трусость.

Хоакин смотрел на сына.

— Ты мог позвонить мне.

— Я думал, ты скажешь, что я плохой отец.

— Я бы сказал, что ты должен вернуться.

— А если бы я не смог?

— Тогда я бы забрал её к себе. Но ты решил, что лучше оставить нас в неведении.

Альваро опустился на стул.

В палате Лусия зашевелилась. Ей было тяжело говорить, но она позвала:

— Папа.

Альваро вошёл один. Я осталась у двери, Хоакин — рядом со мной.

— Ты правда знал, что мама просила проверить меня? — спросила Лусия.

— Да.

— И почему не сказал?

Он сел на край стула, не касаясь её одеяла.

— Потому что боялся.

— Ты боялся больше, чем за меня?

Альваро закрыл глаза.

— В тот день — да. И мне страшно это признавать.

Лусия долго смотрела на него.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал.

— Я не уеду.

— Ты всегда так говоришь.

— Тогда я докажу.

Он достал телефон, набрал номер и включил громкую связь.

— Начальник? Я снимаюсь с объекта. Мне нужна длительная отсрочка. Нет, я понимаю, что могу потерять место. Но моя дочь в больнице.

Он выслушал ответ и побледнел.

— Сегодня? Хорошо. Я приеду за вещами.

Лусия отвернулась к стене.

— Я не верю словам.

— И не должна, — сказал он. — Я начну с документов.

На следующий день нотариус передала копии врачу и в службу защиты детей. Но цепь наказаний не стала главным событием. Главным стало то, что Альваро сам подписал согласие на лечение, временную опеку Хоакина и доступ к своим банковским счетам, чтобы оплачивать всё необходимое.

Он потерял работу на объекте.

Квартиру пришлось продать, чтобы закрыть долги и оплатить лечение Елены, которые он когда-то откладывал. Но впервые его решения были видны не по обещаниям, а по тому, чем он за них платил.

Хоакин переехал ближе к больнице. Я приносила им домашний суп и каждый раз ругалась, если они пытались скрыть от меня, как Лусия себя чувствует.

Через несколько дней девочке разрешили встать. Она училась измерять сахар, записывать показатели и распознавать первые признаки слабости. Рядом всегда лежала зелёная тетрадь Елены.

Лусия не хотела отдавать её взрослым.

— Это мамины слова, — сказала она. — Я сама буду решать, когда их читать.

— Так и должно быть, — ответил доктор Вальдес.

Хоакин каждый вечер просил её показать записи, но не потому, что хотел контролировать. Он боялся снова что-то пропустить.

— Если я забуду, — говорил он, — толкни меня локтем.

— Дедушка, ты всё равно забудешь, где лежат очки.

— Это другое. Очки не умеют кричать о помощи.

Лусия улыбалась, но улыбка быстро сменялась усталостью.

Альваро приходил ежедневно. Сначала стоял у кровати, не зная, куда деть руки. Потом начал учиться вместе с дочерью: как менять датчик, как считать углеводы, что делать при резком падении сахара.

Однажды он неправильно назвал показатель, и Лусия сердито поправила его.

— Не «примерно». Точно.

— Я понял.

— Нет, папа. Ты должен записать.

Он достал блокнот и записал.

Внизу страницы Лусия нарисовала маленький жёлтый круг. Такой же, как вышитая буква на корешке маминой тетради.

Когда ей стало лучше, нотариус принесла последний лист из распоряжения Елены. Там не было обвинений и проклятий. Только просьба:

«Если Лусия заболеет, не превращайте её жизнь в спор о том, кто виноват. Сначала помогите ей. Потом заставьте взрослых говорить правду».

Хоакин прочитал это вслух и передал лист Альваро.

Тот долго держал его двумя руками.

— Я не заслуживаю, чтобы она снова мне доверяла, — сказал он.

— Доверие не выдают за заслуги, — ответил Хоакин. — Его возвращают поступками.

Альваро кивнул.

Через неделю Лусию выписали. Я провожала их до такси. Хоакин нёс термос, Инес передала пакет с лекарствами, а Альваро держал не дочь, а толстую папку с медицинскими записями.

Лусия остановилась возле машины.

— Папа, тетрадь останется у меня.

— Конечно.

— А копии документов будут у дедушки.

— Да.

— И у Мерседес.

Я подняла брови.

— У меня?

— Ты первая вызвала помощь. Значит, тоже должна знать, где всё лежит.

Альваро посмотрел на меня и впервые не попытался спорить.

— Она права.

Лусия положила зелёную тетрадь на колени и провела пальцем по вышитой жёлтой букве.