ЧАСТЬ 4

Документ лежал в тонкой прозрачной папке, и на его верхнем краю виднелась красная печать городской комиссии.

Белов заметил её слишком поздно.

— Откуда это у вас? — спросил он.

— Из вашей же бухгалтерии, — ответила Марина Сергеевна.

Она достала несколько страниц и положила их на ближайший стол. На них были указаны не только школьные смены. В таблицах значились торговый центр, библиотека, два медицинских кабинета и муниципальный театр. Везде одно и то же: четыре работника в отчёте, один человек на месте.

Один человек — Михаил Орлов.

Папа смотрел на бумаги, будто видел их впервые.

— Ты собирала это всё время? — спросил он.

— Ты приносил мне копии расчётных листков. Я просила тебя не молчать.

— Я не хотел, чтобы из-за меня люди потеряли работу.

Нина Павловна горько усмехнулась.

— Из-за тебя они не потеряют. Из-за него — возможно.

Белов схватил папку и прижал к груди.

— Вы не понимаете, с кем связались. Без моей фирмы эта школа останется без обслуживания. А ты, Михаил, завтра будешь искать работу на улице.

Папа посмотрел на свою зелёную форму. На рукаве уже высохло пятно от раствора. Он провёл пальцами по ткани, словно прощался с ней.

— Завтра я всё равно не выйду на смену.

В зале кто-то тихо ахнул.

— Что ты сказал? — Белов наклонился к нему.

— Я сказал, что больше не буду работать по четыре смены за одну зарплату.

Это прозвучало негромко, но я услышала каждое слово.

Белов повернулся ко мне.

— Поздравляю. Твой отец лишил тебя оплаты за университет.

Я шагнула вперёд.

— Университет оплатил не ты.

— Деньги были заработаны в моей компании.

— Деньги были заработаны моим отцом.

— Он сам подписал ведомости.

— Потому что вы заставили его.

— У тебя есть доказательства?

Я хотела ответить, но папа остановил меня взглядом.

— Елена, не надо.

— Почему не надо? Ты всю жизнь просишь меня молчать, когда кто-то делает тебе больно.

Он вздрогнул.

Эта фраза попала точнее любого обвинения.

Директор положила на стол ещё один лист.

— Вот доказательство, — сказала она.

Это был акт приёма-передачи денег на ремонт школы. Внизу стояли две подписи: папина и Белова. Но рядом с суммой имелась приписка от руки: «Получено от Михаила Орлова в счёт оплаты дополнительных смен». Подпись Белова была поставлена прямо под этой строкой.

— Я не помню, чтобы подписывал это, — сказал Белов.

— Потому что подписали при свидетелях, — ответила Нина Павловна. — В кабинете бухгалтерии. Вы тогда торопились на совещание и сказали, что ваш уборщик слишком много задаёт вопросов.

Белов сжал лист так, что бумага хрустнула.

— Ты была бухгалтером моей фирмы десять лет.

— И десять лет думала, что молчание спасёт мою семью. Потом поняла, что оно спасает только вас.

Вика подошла ко мне и взяла за плечо.

— Лена, ты должна что-то сказать ему.

Но я не могла говорить. Передо мной стоял папа, который каждую ночь возвращался домой с запахом хлорки на руках, а я отодвигалась от него за кухонным столом, потому что была зла.

Я вспомнила его кружку с засохшим кофейным следом.

Записки на холодильнике.

Тихие шаги в коридоре, когда он думал, что я сплю.

— Папа, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Я ошибалась.

— Лена…

— Нет. Дай мне договорить. Я думала, ты выбираешь работу. А ты выбирал способ оплатить мою жизнь и не заставить меня бояться за тебя.

— Я должен был рассказать.

— Да.

— Я хотел, чтобы ты просто танцевала сегодня.

— А я хотела, чтобы ты был рядом.

Он отвернулся, и я увидела, как дрогнула его челюсть.

Я обняла его прямо посреди зала. От его формы пахло лимоном, влажной тканью и тем самым дешёвым мылом, которое стояло у нас в ванной. Я не помнила, когда в последний раз обнимала его первой.

Папины руки сначала повисли вдоль тела, потом осторожно сомкнулись у меня за спиной.

Белов громко бросил:

— Очень мило. Но это ничего не меняет. До полуночи он подпишет признание.

Марина Сергеевна повернулась к нему.

— Нет. До полуночи вы получите уведомление о расторжении договора со школой.

— Вы не можете!

— Могу. Сегодня вечером родительский комитет проголосовал за это. А с завтрашнего дня уборку возьмёт кооператив, который создадут сами сотрудники.

Нина Павловна достала ещё один лист.

— Я уже подала заявление на регистрацию кооператива. Работники согласились войти в него. Михаил будет руководить бригадой.

Папа резко поднял голову.

— Я?

— Ты единственный знаешь все объекты и умеешь распределять смены, — сказала Нина Павловна. — Кроме того, ты единственный шесть месяцев делал работу за четверых и не оставил ни одной жалобы.

Белов уставился на них.

Он пришёл забрать подпись человека, которого считал зависимым. А уходил, потеряв всю фирму изнутри.

— Вы пожалеете, — прошипел он.

Папа ответил не сразу.

— Возможно. Но жалеть о том, что я перестал отдавать вам свою жизнь, я не буду.

Белов бросил папку на стол и вышел. Никто не пошёл за ним.

Через час директор снова включила музыку. Родители вернулись к своим разговорам, выпускники — к фотографиям, а папа снял рабочие перчатки и спрятал их в карман.

— Я не умею танцевать, — сказал он.

— Я тоже не умею красиво танцевать.

— Я видел, как ты репетировала.

— Тогда ты видел слишком мало.

Мы вышли в центр зала. На его ладонях остались белые следы от резины, а мои туфли сразу зацепились за край ковра. Папа наступил мне на ногу.

— Прости.

— Ты это уже говорил.

— Я могу повторить.

— Не надо. Просто не уходи.

Он кивнул.

Песня закончилась, но мы не отошли. Директор смотрела на нас со сцены, а Вика вытирала глаза салфеткой, испачканной шоколадным кремом.

На следующее утро папа не подписал признание. В городскую комиссию передали документы, а Белову пришлось закрыть фирму ещё до окончания проверки. Работники получили расчёт через кооператив, который назвали «Чистый лист». Папа отказался быть его директором, но согласился руководить бригадами и сам составил график так, чтобы никто больше не работал ночами без оплаты.

Мою квитанцию университет не отменили. Более того, директор помогла мне оформить стипендию, а первый взнос остался на месте.

Но я не поехала туда сразу.

Утром после выпускного мы с папой сидели в школьной кладовой и разбирали коробки с праздничными украшениями. Между рулонами золотой ленты лежала моя серебряная застёжка от сумочки — она оторвалась вечером и закатилась под сцену.

Папа нашёл её первым.

— Ты из-за этого всю ночь ходила с раскрытой сумкой? — спросил он.

— Я была занята более серьёзными вещами.

Он положил застёжку мне на ладонь.

— Я правда должен был рассказать раньше.

— А я должна была спросить раньше.

— Спросить что?

Я посмотрела на его руки.

— Что тебе нужно от меня, кроме того, чтобы я хорошо училась.

Папа долго молчал, потом ответил:

— Чтобы ты иногда оставляла на холодильнике записку. Не «разогрей суп». Что-нибудь настоящее.

Я достала из сумки ручку и вырвала уголок из старой программы выпускного. На нём написала: «Папа, я видела, как ты танцевал. Ты наступил мне на ногу, но я всё равно поставлю этот вечер на первое место».

Он прочитал и засмеялся.

— Это ты называешь настоящим?

— Для начала.

В коридоре уже ждали рабочие «Чистого листа». Папа должен был показать им новый график. Я должна была ехать домой собирать документы в университет.

Но прежде чем мы вышли, он остановился у тележки, где всё ещё стояло его ведро.

— Елена.

— Да?

— В следующий раз, если я приду на твой праздник в рабочей форме, не делай вид, что меня не знаешь.

Я сжала в пальцах серебряную застёжку.

— В следующий раз я сама выведу тебя на танцпол.

Папа улыбнулся, поправил на рукаве маленькую бирку с буквой «М» и ответил:

— Тогда мне придётся научиться не наступать тебе на ноги.