ЧАСТЬ 4

…я не успела ответить, потому что в кабинете погас свет.

На несколько секунд все замерли.

Потом включилось аварийное освещение, и лица вокруг стола стали резкими, почти чужими.

Гарольд закрыл ноутбук.

— Никто не выходит, — сказал он.

Отец уже доставал телефон.

— Это безумие. Я звоню своему адвокату.

— Звоните, — ответил Гарольд. — Только не удаляйте историю вызовов.

Отец замер.

Мать схватила Маркуса за рукав.

— Нам нужно уехать.

— Куда? — спросил он. — Ты слышала, что сказала следовательница?

— Она ничего не доказала.

— Но подпись моя тоже стоит на переводах.

Виктор тихо положил папку на стол.

— Именно поэтому я пришёл сегодня. Элеонора боялась, что после её смерти они попытаются добраться до фонда через старые доверенности.

Я снова приложила телефон к уху.

— Анна, что мне делать?

— Не входите ни в один банковский счёт до встречи с нами. И ничего не подписывайте. Мы уже направили запрос на временную блокировку операций.

— Кто пытался получить доступ?

— Ваш брат. Сегодня в девять часов семнадцать минут.

Маркус отшатнулся.

— Это неправда.

Я посмотрела на него.

— Ты заходил в мои счета?

— Я хотел проверить, не украл ли кто-нибудь деньги фонда.

— У тебя не было доступа.

— Отец сказал, что у него есть старые бумаги.

Отец резко повернулся к сыну.

— Я сказал тебе только подготовить документы.

— Ты сказал, что Нора ничего не поймёт и подпишет всё, если я объясню ей последствия.

В комнате стало тихо.

Маркус сам услышал собственные слова, произнесённые вслух. Его рот остался приоткрытым, словно он только сейчас понял, что признался.

Мать закрыла лицо ладонями.

— Господи.

— Вы записывали разговор? — спросила я.

Гарольд достал из кармана маленький диктофон.

— Элеонора велела включить его перед оглашением. После записи на экране микрофон продолжал работать.

Отец побледнел.

— Это незаконно.

— В данном случае запись сделана с согласия владельца помещения, — сказал Алан. — И, учитывая содержание, она будет передана следствию.

Телефон отца зазвонил. Он ответил, отвернувшись к окну.

— Да?.. Нет, не сейчас… Что значит, счета заблокированы?

Он замолчал и прижал ладонь ко лбу.

Мать бросилась к Гарольду.

— Мы можем договориться. Назовите сумму.

— Нет.

— Вы даже не выслушали.

— Я выслушивал Элеонору семь лет. Теперь моя работа — выполнить её волю.

— Она была старой и напуганной.

— Она была осторожной и умной.

Гарольд повернул ко мне шкатулку с выжженным маяком.

— Внутри есть оригинал распоряжения и ключ от банковского хранилища. Заберите их.

Я взяла шкатулку. Дерево было тёплым от его ладоней. Маяк под большим пальцем оказался гладким, стёртым от множества прикосновений бабушки.

В тот же день мы встретились со следовательницей Анной Воронцовой в маленьком кабинете финансового управления. Было четыре часа дня. На стене гудел старый кондиционер, а возле окна стояла коробка с папками.

Анна показала мне копию документа с моей подписью.

— Подделка грубая, — сказала она. — Но тот, кто её изготовил, использовал настоящий образец из вашего школьного трудового договора.

— Откуда у них он?

— Из архива вашей матери. Мы нашли там копии ваших документов.

Я закрыла глаза.

— Она хранила их всё это время.

— И ещё кое-что. В день смерти Элеоноры ваша мать приезжала к ней домой раньше остальных.

Мне показали запись с камеры соседнего дома. На ней мать входила в бабушкин дом с большой чёрной сумкой, а через двадцать минут выходила уже без неё.

— Что было в сумке? — спросила я.

Анна посмотрела на меня.

— Дневник Элеоноры. Мы нашли его у Маркуса.

Через два дня отца, мать и Маркуса вызвали на допрос. Их не арестовали в тот момент, но им запретили распоряжаться активами и покидать штат. Для меня это не было торжеством.

Я сидела в пустой комнате бабушки и смотрела на полку, где раньше стояла шкатулка. На стене осталась светлая прямоугольная полоса от фотографии. Бабушка сняла её сама, чтобы спрятать за рамой список счетов и имён.

Я нашла фотографию в дневнике.

На ней мы стояли вдвоём у моря. Мне было десять, у неё на голове смешная соломенная шляпа, а в руках — тот самый тканевый мешочек с вышитой вишней. Я тогда держала её за палец и верила, что она может остановить любую бурю.

Оказалось, она просто заранее построила мне берег.

Через шесть недель суд утвердил передачу фонда под моё управление. В ходе расследования выяснилось, что отец вывел из семейных компаний больше четырёх миллионов долларов. Мать помогала оформлять фиктивные договоры, а Маркус подделал электронные распоряжения и пытался получить доступ к моим счетам.

Они признали вину по соглашению со следствием. Дом продали, чтобы покрыть часть ущерба. Маркус потерял должность и уехал к знакомым в другой штат. Отец получил срок условно с обязательными выплатами. Мать не пришла на оглашение решения.

Я не радовалась.

Я просто впервые за много лет спокойно вдохнула.

Через три месяца я переехала в небольшой городок у океана и открыла образовательный центр для детей. Часть фонда пошла на стипендии, часть — в надёжные вложения, а одну комнату я оставила для бесплатных занятий.

По утрам я раскладывала цветные карандаши, проверяла расписание и заваривала чай с бергамотом. На стене висел рисунок семилетней девочки: дом, море и маяк, светящий в сторону маленькой лодки.

Я часто думала, что бабушка хотела не денег.

Она хотела, чтобы у меня наконец появилась возможность выбирать.

Однажды в январе, когда выпал первый снег, мне пришло сообщение от матери.

«Нора, мы всё потеряли. Ты ведь не позволишь семье исчезнуть? Приезжай. Поговорим спокойно».

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила:

«Я не желаю вам зла. Но больше не буду спасать вас от последствий ваших решений».

Через минуту пришло ещё одно сообщение.

«Бабушка была бы разочарована в тебе».

Я удалила его без ответа.

Вечером дети ушли домой, и в центре стало тихо. За окном снег ложился на ступени. Я закрыла дверь, выключила свет и подошла к полке.

Там стояла бабушкина деревянная шкатулка с выжженным маяком.