Я привёл беременную любовницу в наш особняк и ждал истерики, но спокойствие жены заставило меня побледнеть

 

В девять утра мой финансовый директор вошёл в кабинет без стука и спросил, почему Элеонора подала в отставку, хотя я был уверен, что она просто пытается наказать меня молчанием.

— Из чего именно она ушла? — спросил я.

Говард Блейк положил на стол папку. Кожаный угол был потёрт, а на белой обложке расплылось пятно от талого снега.

— С должности независимого попечителя по соблюдению обязательств.

Я рассмеялся.

— Она моя жена, Говард. Не директор и не судья.

— Вчера в десять вечера она зарегистрировала заявление.

— Она была расстроена.

— Это не семейный документ, Люсьен.

В десять часов банк приостановил продление кредитной линии на сорок миллионов долларов. В одиннадцать юристы сообщили, что её заявление автоматически запускает проверку. К полудню три перевода зависли, потому что деньги с портовых счетов пытались провести через ремонт гостиницы — именно тот маршрут, который Элеонора запрещала последние полгода.

Я стоял у окна и смотрел, как уборочная машина срезает снег с Пятой авеню. Чёрные полосы асфальта напоминали шрамы.

— Исправьте всё, — сказал я.

— Нам нужны оригиналы документов.

— Найдите их.

— Они находятся в частном хранилище. Зарегистрированный хранитель — Элеонора.

Я медленно повернулся.

— Она хранила бумаги, а не мою компанию.

Говард снял очки.

— Для банков это одно и то же.

Впервые за много лет мне стало трудно дышать. Я тут же превратил страх в ярость.

Отец создал систему хранения после старого расследования, которое едва не уничтожило законную часть нашего бизнеса. Элеонора за одиннадцать лет превратила её в непроницаемую стену: зарплаты гостиничного персонала, пенсионные счета ресторанов и средства транспортной компании были отделены от денег, происхождение которых никто не хотел обсуждать.

Я подписывал сделки и принимал поздравления.

Она ставила подпись там, где один неверный пункт мог посадить нас всех.

— У меня есть доступ к копии? — спросил я.

— Нет.

— Сделайте новый ключ.

— Их существует только два.

— Где второй?

Говард замолчал.

Я уже знал ответ.

Весь день охрана обыскивала дом. В шкафу Элеоноры нашли пустой потайной карман, а в моём кабинете — шесть её предупреждений о подозрительных переводах. На последнем я сам написал красными чернилами: «Хватит вести себя как моя мать».

Теперь эти слова лежали передо мной, и от них пахло железом.

К вечеру фотография Селесты у входа в особняк появилась на новостном сайте. Я обвинил Элеонору в том, что она унизила меня, хотя она не сказала прессе ни слова.

На кухне я прижал к столу Розу. Между нами стояла чашка с треснувшей ручкой.

— Ты собирала её сумку?

— Нет.

— Вызывала такси?

— Нет.

— Тогда куда она уехала?

Роза посмотрела на меня так, будто впервые увидела не хозяина дома, а человека, от которого нужно закрыть дверь.

— Туда, где вы не сможете приказать ей вернуться.

Я схватил телефон.

— Найдите её. Немедленно.

Через час охранник сообщил, что Элеонора не пользовалась ни одной нашей картой и не появлялась в аэропортах. Говард вызвал меня в переговорную. На столе лежал металлический футляр, опечатанный красной лентой.

— Это доставили из банка, — сказал он.

— Открывайте.

— Только хранитель имеет право.

Я увидел на крышке имя Элеоноры и маленький знак нотариальной конторы. Затем Говард достал телефон.

— Она оставила распоряжение. Если вы попытаетесь получить доступ силой, запись уйдёт в прокуратуру.

— Где она? — прошипел я.

Говард нажал на экран, и в комнате зазвучал её голос:

— Если Люсьен сейчас слушает эту запись, значит, он наконец понял, что…

ЧАСТЬ 2

— …что? — я рванулся к телефону, но Говард убрал его от моей руки.

Голос Элеоноры был спокойным, почти домашним. Именно это пугало сильнее всего.

— Если Люсьен сейчас слушает эту запись, значит, он наконец понял, что моя подпись была не украшением на документах.

В переговорной пахло кофе и мокрой шерстью. За стеклом юристы делали вид, что не слушают.

— Продолжайте, — приказал я.

— Все законные компании должны пройти независимую проверку. Ни один перевод не может быть исполнен без подтверждения происхождения средств. До завершения проверки доступ к резервам замораживается.

Запись оборвалась.

Я ударил ладонью по столу.

— Она не могла сама это устроить.

— Могла, — ответил Говард.

— Ты работаешь на меня.

— Я работал на тех, кто хотел, чтобы их зарплата не исчезла вместе с вашим бизнесом.

Я никогда не слышал от него такого тона. Спокойного. Уставшего.

В полдень мы приехали в офис банка на Парк-авеню. Снег таял на мраморном полу, и каждый шаг оставлял грязный след. Управляющая, миссис Холт, не предложила мне сесть.

— Мы ценим отношения с вашей группой, — сказала она.

— Тогда разблокируйте кредит.

— Нам нужна подпись госпожи Моретті.

— Она беременна и ведёт себя неразумно.

Миссис Холт посмотрела на меня поверх папки.

— Она единственный человек, который за последние годы отвечал нам честно.

Эта фраза ударила точнее пощёчины.

Вечером Селеста плакала в гостевой спальне. На туалетном столике стоял её бокал, рядом — тест на беременность в прозрачном пакете.

— Ты говорил, что жена согласна, — сказала она.

— Она согласится, когда успокоится.

— Ты сказал, что всё принадлежит тебе.

— Так и есть.

— Тогда почему твои люди не могут снять деньги со счёта?

Я подошёл к окну. На стекле дрожало отражение моего лица.

— Потому что Элеонора устроила спектакль.

— А если нет?

Я резко обернулся.

— Ты начинаешь сомневаться во мне?

Селеста прикрыла живот рукой.

— Я начинаю бояться, что вообще тебя не знаю.

На следующий день охрана нашла след Элеоноры. Камера у маленькой станции метро в Нижнем Манхэттене показала, как она выходит из такси. На ней был тот самый потёртый шерстяной плащ, а из-под воротника выглядывал отцовский синий шарф.

Через двадцать минут камера у библиотеки потеряла её из виду.

Я отправил туда двух людей.

— Не трогать её, — предупредил я. — Мне нужно только знать, где она.

Но я уже понимал: когда человек теряет контроль, приказы начинают жить собственной жизнью.

Вечером Говард принёс мне ещё одну папку.

— Нашли адрес, где она остановилась.

— Наконец-то.

— Это не гостиница. И не квартира её сестры.

— Где?

Он положил передо мной фотографию. На снимке была дверь небольшого дома в Бруклине, а рядом стояла женщина в красном пальто.

Я узнал её не сразу.

Марина Вейл была прокурором, которая семь лет назад расследовала исчезновение одного из наших подрядчиков. Дело развалилось, потому что главный свидетель внезапно отказался от показаний.

— Элеонора связалась с ней? — спросил я.

— Похоже на то.

Телефон зазвонил. Номер был неизвестным.

— Люсьен Моретті? — произнёс мужской голос.

— Кто говорит?

— Человек, который видел, как ваши люди сегодня вечером вошли в дом на Бруклине.

Я вскочил.

— Если они тронут мою жену…

— Ваша жена не там.

— Тогда где она?

На другом конце раздался короткий смешок.

— Это вам лучше спросить у Селесты. Потому что женщина, которую вы привели в свой дом, знает об Элеоноре гораздо больше, чем говорит.

Связь оборвалась.

Я медленно повернулся к двери.

Селеста стояла там босая, с белым лицом и сжатым телефоном в руке.

— Люсьен, — прошептала она, — нам нужно поговорить до того, как они найдут меня…

ЧАСТЬ 3

— …до того, как они найдут меня, — закончила Селеста и закрыла дверь на замок.

В комнате горела одна настольная лампа. Её свет падал на белый зимний халат и дрожащие пальцы, которыми Селеста держала телефон.

— Кто тебе звонил? — спросил я.

— Не знаю.

— Что ты знаешь об Элеоноре?

Она отступила к кровати.

— Я знала, что она собирает доказательства.

У меня пересохло во рту.

— Какие доказательства?

— Против тебя.

За дверью послышались шаги охраны. Селеста вздрогнула.

— Я не хотела участвовать, — сказала она. — Мне обещали, что ты просто испугаешься и подпишешь развод. Мне сказали, что Элеонора сама уйдёт, если увидит беременность.

— Кто сказал?

— Твой отец.

Я замер.

Отец умер три года назад. Но его имя всё ещё открывало двери, которые для меня уже начали закрываться.

— Не лги.

— Я не лгу. Он оставил инструкции через своего адвоката. Сказал, что ты превращаешь законный бизнес в прикрытие и однажды потащишь за собой всех.

Селеста достала из шкафа плоскую коробку. На крышке лежала печать нотариуса.

— Элеонора передала это мне неделю назад. Сказала, что если ты начнёшь искать её, я должна открыть коробку только при Говарде.

— Почему ты принесла её сюда?

— Потому что твои люди следили за мной. Я поняла, что дом — единственное место, где они не станут обыскивать меня без твоего приказа.

Говард вошёл через минуту. Увидев коробку, он снял очки и долго протирал их салфеткой.

— Она всё-таки решила открыть, — сказал он.

— Открывай.

Внутри лежали три флешки, нотариальное заявление и маленький бумажный конверт. Неизвестно почему, я сразу посмотрел на почерк. Буквы Элеоноры были ровными, словно она писала не о крахе нашей семьи, а список покупок.

Говард включил запись.

На экране появилась дата: четырнадцать дней до моего признания в гостиной.

Я увидел себя в кабинете. Напротив сидел Виктор Сальваторе — человек, который руководил портовыми поставками и считал себя моим партнёром.

— Переведи деньги через гостиницу, — говорил я. — Элеонора подпишет квартальный отчёт, как всегда.

— А если не подпишет?

— Она беременна. Ей сейчас не до цифр.

Я услышал собственный смех.

Селеста закрыла рот рукой. Говард побледнел.

Запись продолжилась.

— После рождения ребёнка убери её из попечительства, — сказал Виктор.

— Я сам решу, что делать с женой.

— Она слишком много знает.

Я наклонился к нему.

— Если Элеонора заговорит, я скажу, что она украла деньги и сошла с ума.

На экране моя рука поставила подпись под распоряжением о переводе. Всё было видно: дата, сумма, номер счёта и голос.

Я сам.

Никто не подставлял меня.

Никто не монтировал запись.

Говард выключил экран.

— Этого достаточно для уголовного дела, — сказал он.

— Где Элеонора?

Селеста смотрела на меня со слезами.

— В безопасном месте. Марина Вейл вывезла её ещё ночью.

— Она беременна.

— И именно поэтому больше не верит, что ты остановишься сам.

Я схватил конверт.

— Что здесь?

Говард попытался удержать мою руку.

— Люсьен, не открывайте его без адвоката.

Я разорвал бумагу. Внутри был один лист и фотография с ультразвукового обследования. На обороте Элеонора написала: «Ребёнок жив. Но теперь ты должен узнать, кто ещё живёт внутри твоей компании».

В этот момент телефон Говарда зазвонил.

Он ответил, несколько секунд слушал, затем посмотрел на меня.

— Виктор Сальваторе только что похитил Селестиного брата.

Селеста вскрикнула.

— Он сказал, что заберёт её ребёнка, если она не принесёт ему оригинал ключа.

Я почувствовал холод не от снега.

Ключ был у Элеоноры.

А Виктор уже знал, где её искать…