ЧАСТЬ 4

Марина не успела закончить фразу, как я уже бежала к машине.

Было почти полночь.

Дом моей бабушки стоял в Пасифик-Палисейдс, за высокой каменной стеной. После её смерти я приезжала туда редко. Внутри всё ещё пахло сушёной лавандой, воском и книгами, которые никто не открывал годами.

Я держала медный ключ на красной ленте в кулаке.

— Не входи одна, — сказала Марина по телефону.

— Я не собираюсь ждать, пока они вынесут всё до последней бумаги.

— Полиция уже едет.

— Тогда пусть догоняет.

Ворота оказались открыты. Это было первым плохим знаком.

Вторым стал свет в кабинете Эвелин.

Я вошла внутрь и увидела Ричарда у книжного шкафа. Он держал в руках деревянную шкатулку, которую бабушка никому не позволяла трогать. Рядом стоял незнакомый мужчина с папкой.

— Где Вон? — спросила я.

Ричард медленно обернулся.

— Ты всегда была слишком упрямой.

— А вы всегда слишком самоуверенным.

— У тебя нет права находиться здесь.

— Это дом моей бабушки. И документы на него лежат в фонде, которым управляю я.

Незнакомец попятился к двери.

— Я бы на вашем месте не уходил, — сказала я ему. — Полиция уже получила ваше имя и фотографию.

Он застыл.

Ричард бросил шкатулку на стол.

— Ты понятия не имеешь, что делаешь.

— Зато теперь знаю, что делаете вы.

В комнату вошла Марина вместе с двумя сотрудниками полиции. На столе лежали документы, печать и открытая шкатулка. Внутри не было денег или драгоценностей.

Там находился один запечатанный пакет и небольшая кассета для старого диктофона.

Марина взяла пакет пинцетом.

— Ричард, отойдите от стола.

— Это семейное дело.

— Подделка документов и незаконное проникновение перестают быть семейным делом.

Он впервые потерял цвет лица.

Вон звонил непрерывно.

Сначала Марине.

Потом мне.

Потом в банк.

Ему никто не ответил.

Его адвокат, тот самый человек, который представлялся моим представителем, отказался продолжать разговор, когда Марина отправила ему копию записи.

— Я не буду участвовать в мошенничестве, — сказал он по телефону. — И советую вам не уничтожать доказательства.

— Вы на чьей стороне? — заорал Вон.

— На стороне закона. Впервые за последние две недели.

Вон прислал мне девять сообщений.

«Ты всё неправильно поняла».

«Елена ни при чём».

«Отец всё организовал».

«Не делай этого публичным».

Последнее сообщение пришло в тринадцать минут первого.

«Если ты подашь заявление, я расскажу всем, почему ты на самом деле вернулась раньше».

Я перечитала его дважды.

Потом включила запись с камер.

На ней Вон стоял в офисе и улыбался Ричарду.

— После перевода она не сможет ничего вернуть, — говорил он. — Слоан слишком занята своей карьерой, чтобы проверить счета.

Я услышала собственное имя его голосом, который когда-то знала лучше всех.

И вдруг поняла: он не оговорился. Не сорвался. Не был запуган отцом.

Он говорил спокойно.

Он всё рассчитал.

Через час следователь оформлял изъятие документов, а Марина отправляла в суд срочное заявление о запрете любых операций с недвижимостью. На рассвете банк заморозил счета подставной компании. Все три перевода остановили до зачисления.

Кроме одного.

Небольшая сумма уже ушла Елене.

Я позвонила ей в семь утра. Она ответила с пляжа, хотя за окном у неё была ночь.

— Слоан, я не знала, что он подделал подпись.

— Но знали, что собирались перевести дом?

Она заплакала.

— Он сказал, что вы согласны развестись.

— А беременность?

Тишина стала такой длинной, что я услышала шум воды в её гостиничном душе.

— Я беременна, — сказала Елена. — Но ребёнок не от Вона.

Я закрыла глаза.

— Он знает?

— Знал. Поэтому и хотел жениться на мне после того, как заберёт ваши деньги. Ему нужен был наследник для семьи, а мне — человек, который обещал защитить меня.

Я не стала спрашивать, кто отец ребёнка. Некоторые ответы не возвращают жизнь назад.

Через два дня Вон вернулся с Мауи. В аэропорту его встретили не журналисты, как он боялся, а следователь и повестка. Ричард приехал позже, один. Его жена отказалась выходить из машины и отправила через адвоката заявление о том, что ничего не знала.

Вон пытался говорить уверенно.

— Всё можно решить без шума.

Я стояла в кабинете Марины, у окна. На столе лежал медный ключ.

— Ты уже решил, Вон.

— Я был под давлением.

— Ты запирал дверь сам?

Он замолчал.

— Ты отправлял сообщения в банк?

Молчание.

— Ты говорил, что я слишком занята, чтобы проверить счета?

Он посмотрел на меня и впервые услышал свои слова со стороны. На лице промелькнуло что-то похожее на стыд, но я не стала спасать его даже от этого.

Вон подписал временное соглашение о раздельном проживании. Потом согласился на развод. Не из раскаяния.

Из страха потерять всё остальное.

Но самое важное уже не имело отношения к его деньгам.

Через неделю я вернулась в наш дом за вещами. Замок заменили, камеры работали, на кухонном столе лежала записка от управляющего.

В гостиной было пусто.

Вон забрал фотографии, дорогие часы и даже кофейную машину, которую ненавидел, но считал символом статуса.

На стене остался светлый прямоугольник от рамки, где мы стояли у океана в первый год брака.

Я открыла шкаф в спальне.

Моих вещей почти не осталось.

Только красная лента с медным ключом лежала на верхней полке. Я взяла её и вдруг поняла, что больше не чувствую злости. Просто не хотела оставаться в комнате, где моё отсутствие планировали как деловую операцию.

Я закрыла дверь.

На этот раз она открылась легко.

Через три месяца мы переехали в Санта-Барбару. Не в большую виллу и не в дом, который можно было показывать в журналах. Я сняла небольшой дом рядом с морем, где скрипели ступени и каждое утро пахло свежим хлебом из соседней пекарни.

Я вернулась к работе, но больше не проверяла телефон за ужином.

По понедельникам ходила пешком до офиса.

По вечерам училась готовить суп, который бабушка называла простым, хотя у меня он постоянно пригорал.

Марина стала не только моим адвокатом, но и близким человеком. Иногда она приезжала с племянником Сэмом, десятилетним мальчиком, который рисовал всё, что видел. Однажды он нарисовал мой новый дом: кривую крышу, жёлтое окно и красную линию у двери.

— Это что? — спросила я.

— Путь, по которому ты ушла, — ответил он.

— Я никуда не уходила.

— Уходила. Только не от себя.

Я долго смотрела на рисунок.

Первый снег выпал в январе. В Санта-Барбаре это было почти событие: редкие белые крупинки таяли на тёплых перилах, не успевая стать настоящим покрывалом.

В тот день пришло сообщение от Вона.

«Я понял, что потерял. Дай мне один шанс. Мы можем начать сначала».

Я написала ему ответ и долго не нажимала кнопку отправки.

Потом всё-таки отправила.

«Начинать сначала можно только там, где не пытались стереть другого человека. Я больше не вернусь».

Он позвонил сразу.

Я не взяла трубку.

Потом пришло ещё одно сообщение.

«Ты действительно ничего ко мне не чувствуешь?»

Я посмотрела на красную ленту. Медный ключ лежал рядом с кружкой на подоконнике и ловил слабый зимний свет.

Когда-то бабушка сказала, что им можно открыть правду.

Она ошиблась.