ЧАСТЬ 4 — Я пришла на развод на восьмом месяце беременности, а когда муж увидел моего адвоката, его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

— Что значит «касается отцовства»? — спросила я.

В коридоре суда пахло мокрыми пальто и дешёвым кофе. Люди проходили мимо, но я видела только лицо Томаса.

— Я не знаю всех подробностей, — ответил он. — Лаборатория просит вас приехать лично.

Эйден услышал его и резко остановился.

— Какой ещё документ?

Томас повернулся к нему.

— Вам лучше дождаться адвоката.

— Я отец этого ребёнка.

— Тогда вам нечего бояться, — сказала я.

Он посмотрел на меня, и впервые за весь день в его глазах появился настоящий страх.

Мэдлин стояла у двери, прижимая к груди бордовую сумочку.

— Эйден, что происходит?

Он не ответил.

Мистер Блейк быстро отвёл его в сторону. Я услышала обрывок разговора.

— Я не буду подписывать новые бумаги, пока не увижу материалы, — сказал адвокат.

— Вы обязаны меня защищать.

— Я обязан не участвовать в сокрытии преступления.

Эйден замолчал.

Это был первый раз, когда от него ушёл человек не из-за меня.

Мы с Томасом и Сарой приехали в клинику через сорок минут. Дождь усилился, и вода стекала по стеклянным дверям, размывая буквы на вывеске «Центр восстановления Холландов».

В архивной комнате горела одна лампа. На столе лежала папка, перевязанная не лентой, а толстой медицинской марлей. На ней стояла дата: день моего первого обследования.

— Мы нашли её в старом сейфе вашего отца, — объяснила архивистка Рут. — Сейф был замаскирован за рентгеновскими снимками.

Я коснулась папки.

Пальцы дрожали.

Внутри находился договор с лабораторией и письмо от моего отца.

«Алиса, если ты читаешь это, значит, Эйден уже попытался забрать то, что ему не принадлежит. Я доверял ему как сыну, но доверие не заменяет проверки. Все документы на долю центра должны оставаться у тебя. И ещё: прежде чем подписывать бумаги о ребёнке, потребуй независимый анализ».

Под письмом лежал результат генетического исследования.

Сара открыла его первой.

— Алиса…

Я посмотрела на неё.

— Скажи вслух.

Она сглотнула.

— Биологический отец ребёнка — Эйден Холланд. Вероятность отцовства девяносто девять целых девяносто восемь сотых процента.

Я закрыла глаза.

Не потому, что сомневалась. Я знала, когда была близость, и знала, что Эйден был отцом. Но он намекал, что ребёнок может быть не его, чтобы заставить меня отказаться от алиментов.

Через минуту в архив ворвался Эйден.

— Вы не имели права скрывать это от меня.

— Ты сам сказал, что ребёнок не твой, — ответила я.

— Я был зол.

— Ты использовал это в переговорах.

— Алиса, я хотел защитить себя.

— От собственного ребёнка?

Он замолчал.

Сара подняла договор.

— Теперь у нас есть доказательство мошенничества, аудиозапись, поддельная подпись и подтверждение отцовства. Эйден, ваш план закончился.

— Нет, — прошептал он. — Он ещё не закончился.

В ту же секунду на телефон Сары пришло сообщение. Она прочитала его, и лицо у неё стало жёстким.

— Что случилось? — спросила я.

— Прокуратура получила копию материалов. Следователь уже выдал распоряжение о временном задержании Эйдена.

Он отступил к двери.

— Вы не посмеете.

За стеклом показались два сотрудника полиции.

Эйден взглянул на меня, потом на папку с письмом моего отца.

— Ты всё это подстроила.

— Нет. Я просто перестала закрывать глаза.

Он попытался позвонить Мэдлин, но она не ответила.

Позже мы узнали, что она сама передала следователю переписку и выписки со счетов. Она не стала невиновной от одного признания, но впервые выбрала не ложь, а правду.

Эйдена задержали у входа в клинику. Он не сопротивлялся. Только обернулся, когда на его запястьях защёлкнулись браслеты.

— Алиса, ты не справишься одна.

Я посмотрела на его руки.

— Я уже справилась.

Первые дни после этого превратились в поток звонков.

Телефон не замолкал. Сотрудники центра спрашивали, будет ли зарплата. Пациенты боялись закрытия. Банки требовали подтверждения права собственности. Журналисты стояли у ворот.

Я отвечала всем одинаково:

— Центр продолжит работу.

Сара составила новое правление. Томас заморозил счета, которые Эйден использовал для переводов. Мистер Блейк отказался представлять его дальше.

— Я не могу защищать человека, который скрывал от меня половину дела, — сказал он.

— Вы все меня бросаете, — ответил Эйден.

— Нет. Вы просто впервые остались с последствиями своих решений.

Через неделю я услышала его голос со стороны.

Следователь включил запись на закрытой встрече. Эйден говорил уверенно, почти весело.

— Она беременна, уставшая и поверит мне.

Я сидела напротив него за стеклянным столом.

Он слушал собственный голос и сначала криво улыбался, будто это говорил другой человек.

Потом запись дошла до фразы о том, что моя доля должна перейти Мэдлин.

Эйден опустил голову.

— Я не думал, что это прозвучит так.

— А как это должно было прозвучать?

Он поднял глаза.

— Я хотел начать сначала.

— Начинать сначала можно после признания. Ты выбрал обман.

Он ничего не ответил.

Через два месяца я вернулась в наш бывший дом за последними вещами.

В детской стояла пустая кроватка, которую Эйден собрал неправильно: одна перекладина была выше другой. На стене висела фотография нашей свадьбы. Я сняла её и оставила на подоконнике.

В шкафу лежал мой зелёный халат, пахнущий лавандовым порошком. Рядом — деревянная ласточка из кармана того самого платья.

Я забрала только ласточку.

Остальное осталось в комнате, где Эйден так хотел начать новую жизнь.

Мэдлин уехала из города до суда. Она дала показания и вернула деньги, которые получила через свою фирму. Мы больше не дружили, но однажды она прислала мне письмо.

«Я завидовала тебе много лет. Потом решила, что если заберу твою жизнь, моя станет лучше. Я ошибалась».

Я не ответила.

Не потому, что ненавидела её.

Просто не хотела снова становиться частью её истории.

Суд состоялся через пять месяцев. Эйдена признали виновным в мошенничестве, подделке документов и незаконном переводе средств. Он получил срок и обязан был вернуть деньги центру.

Я не присутствовала на оглашении приговора.

В тот день у меня был важнее разговор.

Моя дочь родилась в ноябре, в шесть утра, когда за окном впервые выпал снег. Я назвала её Эммой.

Она сжимала мой палец крошечной ладонью и хмурилась так серьёзно, будто уже собиралась спорить с целым миром.

— Ты пришла вовремя, — прошептала я.

Когда Эмме исполнилось четыре месяца, мы переехали в маленький дом рядом с клиникой. По утрам я открывала окна, слышала звон велосипедов и запах корицы из соседней пекарни.

Я снова работала с пациентами.

Теперь три дня в неделю проводила занятия сама, а два дня занималась управлением центра. На двери моего кабинета висел детский рисунок: жёлтый дом, зелёное дерево и женщина с очень длинными руками.

— Это ты? — спросила я Эмму.

— Это мама, — сказала она.

— А руки почему такие длинные?

— Чтобы всех обнимать.

Я засмеялась.

Зимой Эмма сделала первые шаги по снегу. Я держала её за капюшон, а в кармане пальто лежала деревянная ласточка.

Она стала гладкой от моих пальцев.

Через год Эйден прислал последнее письмо.

«Я понимаю, что сделал. Дай мне увидеть дочь. Я изменился».

Я прочитала его на кухне, пока чайник щёлкал и выключался.

Потом написала короткий ответ:

«Ты сможешь общаться с Эммой только через установленный порядок и только после решения специалистов. Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих поступков».

Я не добавила ни одного лишнего слова.

Он ответил через минуту.

«Ты всегда была жестокой».

Я удалила сообщение.

Не заблокировала его сразу. Просто больше не стала отвечать.

В тот вечер Эмма уснула у меня на плече. За окном падал снег, а на подоконнике лежала деревянная ласточка — маленькая, потёртая, с тёмной царапиной на крыле.

Когда-то я держала её в ладони, чтобы не расплакаться в суде.

Теперь я положила её рядом с рисунком дочери.

И впервые за много лет мне не пришлось держаться.