ЧАСТЬ 4

Это был голос моего отца.

— Эмили, если ты слышишь эту запись, значит, Хейл понял, что я жив.

Я не сразу осознала, что перестала дышать.

В оперативной комнате никто не двигался. Даже рация, обычно трещавшая без остановки, замолчала, будто сама прислушивалась.

— Папа? — сказала я в телефон.

Следователь ответил не сразу.

— Капрал Картер, запись старая. Её нашли в тайнике машины генерала. Мы не утверждаем, что ваш отец жив сейчас.

— Где Хейл?

— Ушёл на гражданской машине к восточному перевалу. С ним обнаружен пленный мужчина. Лицо закрыто. Документы отсутствуют.

Восс попытался подняться со стула.

— Это ловушка, — сказал он. — Хейл давно мёртв.

Каллахан толкнул его обратно.

— Ты сейчас не в том положении, чтобы решать, кто мёртв.

Телефон снова ожил. Следователь прислал координаты машины и короткую запись с дорожной камеры. На изображении, искажённом снегом, генерал Хейл выходил из внедорожника. За ним шёл мужчина в тёмной куртке.

Он прихрамывал.

Но даже в мутной записи я узнала походку.

Отец всегда переносил вес на левую ногу после старого ранения.

— Я еду, — сказала я.

— Вы останетесь на базе, — возразил Каллахан.

— Там мой отец.

— Там может быть ловушка.

Я посмотрела на Восса. Он отвёл взгляд.

— Здесь ловушка уже сработала.

Каллахан секунду молчал, затем взял зимнюю куртку.

— Тогда я еду с вами.

К четырём часам сорока утра мы добрались до восточного перевала на бронемашине, которую удалось вывести из строя колонны противника. Снег бил по лобовому стеклу, двигатель захлёбывался, а в кузове Рейнольдс проверяла рацию и перевязочный пакет.

— Почему вы всё ещё носите этот термометр? — спросила она.

Я вынула медный прибор из кармана.

— Отец подарил его перед первой службой.

— Он работает?

— Иногда показывает правду.

— А иногда?

— А иногда напоминает, что её нужно искать.

У перевала мы нашли внедорожник. Дверь водителя была распахнута. На снегу темнела кровь, но следов борьбы почти не было.

— Хейл ушёл пешком, — сказал Каллахан.

Я заметила на ветке полоску ткани и подняла её. Под ней лежала записка.

«Ты всегда была слишком похожа на него».

Снизу стояла буква «Х».

Мы нашли генерала через двадцать минут. Он укрылся в старом метеорологическом пункте, где когда-то хранили оборудование для наблюдений. Восс, которого доставили с нами, увидев его, побледнел.

— Ты сказал, что уничтожил все записи, — прошептал он.

— Я сказал тебе то, что требовалось, чтобы ты продолжал работать, — ответил Хейл.

Мой отец сидел у стены. Он был худее, чем на фотографии, с седыми висками и шрамом у подбородка. Руки связаны пластиковыми стяжками.

Он поднял голову.

— Эмили.

Я не смогла сделать шаг.

Шесть лет я представляла его мёртвым. Шесть лет злилась на себя за то, что в последний разговор бросила трубку, потому что спешила на дежурство.

Теперь он был жив.

И смотрел на меня так, будто тоже боялся проснуться.

— Папа, — сказала я.

Хейл выстрелил первым, но Каллахан сбил его с ног. Пуля ушла в стену. Рейнольдс бросилась к моему отцу, а я направила оружие на генерала.

— Не двигайтесь.

Хейл замер.

— Ты думаешь, один выстрел всё исправит?

— Нет.

— Тогда опусти оружие.

— Я не собираюсь вас убивать.

Он усмехнулся.

— Слабость.

— Нет. Свидетели.

Каллахан защёлкнул на его запястьях наручники.

— Генерал Томас Хейл, вы задержаны по обвинениям в государственной измене, убийстве военнослужащих и передаче военной информации противнику.

Хейл посмотрел на меня.

— Ты ничего не добьёшься. Запись можно подделать.

Я достала из сумки второй носитель, спрятанный под внутренней подкладкой. На нём были переговоры Восса, фотографии маршрутов, банковские переводы и запись, где Хейл лично отдавал приказ оставить группу моего отца без поддержки.

— Поэтому я собрала всё в трёх копиях, — сказала я.

Впервые он перестал улыбаться.

Через два дня он услышал собственный голос в комнате военной прокуратуры.

— Оставьте их на перевале, — говорил он на записи. — Если кто-то выживет, назовите это ошибкой навигации.

Хейл сидел напротив следователя. Его адвокат пытался остановить воспроизведение.

— Это не имеет отношения к сегодняшнему делу.

— Имеет, — ответил следователь. — Потому что запись сделана вашим голосом, с вашего служебного передатчика и сохранена на вашем личном носителе.

Хейл слушал себя молча.

Когда прозвучала фраза «они всё равно никому не нужны», его лицо изменилось. Он впервые услышал не приказ, а человека, которым стал.

— Вы можете выключить это? — спросил он.

— Это ваши слова, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Ты могла просто выстрелить.

— Могла.

— И почему не выстрелила?

— Потому что не хочу до конца жизни слышать ваш голос в собственной голове.

Моего отца перевели в госпиталь. Оказалось, он выжил после засады, но Хейл инсценировал его смерть и держал в тайном изоляторе, заставляя подписывать ложные отчёты.

Пока я служила на базе, отец находился всего в нескольких десятках километров от меня.

Я не знала этого.

И всё же он каждый день был рядом со мной в маленьком медном термометре, который положил мне в ладонь перед последним расставанием.

В его палате пахло лекарствами и яблочным чаем. На подоконнике стояла пластиковая кружка с трещиной.

— Ты стала стрелять лучше, — сказал он.

— Ты видел?

— Хейл любил показывать мне записи. Хотел доказать, что сумел сломать нашу семью.

Я села рядом.

— Он не сломал.

Отец улыбнулся, но глаза у него заблестели.

— Ты всё ещё носишь термометр?

— Теперь он показывает на два градуса меньше.

— Значит, пора выбросить.

— Нет.

Через три месяца я ушла из той части. Не потому, что боялась снова взять оружие, а потому, что впервые поняла: моя жизнь не обязана состоять только из заданий, потерь и чужих приказов.

Я переехала в небольшой город у озера. Работала инструктором в школе первой помощи, учила подростков останавливать кровотечение, читать карту и не геройствовать без необходимости.

По утрам я варила кофе в синей эмалированной кружке, которую купила на рынке. По вечерам отец, ещё хромая, поливал помидоры на балконе и спорил со мной о погоде.

— Будет снег, — говорил он.

— В октябре?

— В горах он не спрашивает разрешения.

Однажды утром моя племянница Лена принесла рисунок. На нём были две фигурки, дом, гора и огромный жёлтый круг вместо солнца. В руке у маленькой фигурки она нарисовала блестящую монетку.

— Это твой термометр, — объяснила она. — Он защищает всех.

— Он просто показывает температуру.

— Нет. Он напоминает тебе, что ты дома.

Я не стала спорить.

В тот же вечер пришло сообщение от Хейла. Суд ещё не закончился, но ему разрешили пользоваться электронной почтой под надзором.

«Ты можешь дать показания и сказать, что действовала под давлением. Тогда обвинения против тебя смягчат. Подумай о своей карьере».

Следом пришло второе:

«Мы могли бы всё исправить».

Я долго смотрела на экран. Потом написала:

«Исправлять нужно было до того, как вы отправили людей умирать».

Он ответил почти сразу.

«Ты пожалеешь».