ЧАСТЬ 4 — Муж объявил о рождении близнецов от моей лучшей подруги, но после одного вопроса его мать резко побледнела

ЧАСТЬ 4

— Если вы подадите заявление, дети исчезнут из страны сегодня ночью. У вас есть два часа…

Я перечитала сообщение дважды.

Потом передала телефон Беатрис.

— Они сейчас у Даниэлы? — спросила я.

Даниэла кивнула, белая как стена.

— У меня дома. С няней.

— Кто написал? — спросил Сантьяго.

— Ты знаешь кто, — ответила я.

Он сделал шаг ко мне.

— Валерия, не совершай ошибку. Дети не должны оказаться в центре твоей мести.

— Мести?

Я нажала на воспроизведение записи.

Его собственный голос заполнил кабинет.

«Мне нужны дети, похожие на неё. Тогда она никогда не сможет доказать, что они имеют к ней отношение».

Сантьяго застыл.

Он услышал себя со стороны.

На его лице впервые появилось не раздражение, а страх.

— Выключи это, — прошептал он.

— Ты сам это сказал.

— Запись незаконна.

Доктор Мендоса достал из сейфа бумажный журнал.

— А это оригиналы. С моей подписью и с поддельным согласием.

Сантьяго резко повернулся к нему.

— Ты понимаешь, что потеряешь лицензию?

— Уже понял.

— Я уничтожу тебя.

— Нет, — сказала Беатрис. — Это ты уничтожил себя.

Сантьяго выхватил телефон и позвонил своему адвокату.

— Немедленно приезжай в клинику. Они украли медицинские документы и угрожают мне.

Мы слышали ответ через громкую связь.

— Я больше не представляю вас, господин Алькасар.

— Что ты сказал?

— После того как вы признались на записи в подделке документов и незаконном переносе эмбрионов, я не могу продолжать дело.

— Ты работаешь на меня десять лет!

— Именно поэтому я знаю, чем это закончится.

Связь оборвалась.

Сантьяго посмотрел на меня так, будто я стала незнакомкой.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Если дети останутся у Даниэлы, ты не сможешь просто войти в их жизнь.

— Я знаю.

— Ты даже не мать для них.

Эти слова должны были разрушить меня.

Но теперь они лишь показали, что у него больше ничего не осталось.

Я позвонила в службу защиты детей и адвокату по семейным делам, которого нашла ещё утром. Пока мы говорили, Беатрис набрала соседку Даниэлы. Та подтвердила, что видела у дома Сантьяго и двух незнакомых мужчин.

— Они пытались забрать детей, — сказала соседка. — Няня не открыла дверь.

Даниэла закрыла лицо руками.

— Я сама впустила его в нашу жизнь.

— Ты поверила человеку, который хотел использовать тебя, — ответила я. — Но теперь ты можешь не дать ему использовать детей.

Через двадцать минут к клинике подъехала полиция. Сантьяго попытался выйти через запасной вход, но его остановили у машины. Он не был арестован в тот вечер — сначала следователям нужно было оформить документы, опросить свидетелей и получить постановление на обыск. Но впервые он не мог купить время звонками.

У него изъяли телефон, ноутбук и папку с поддельными бумагами.

Мужчина из охраны признался, что получил деньги за перевозку детей в частный аэропорт.

В его машине нашли два детских заграничных паспорта.

Утром Даниэла открыла мне дверь своего дома. В детской горел ночник в виде маленького маяка. Мальчик спал, сжав кулак вокруг края одеяла. Девочка тихо сопела рядом.

На комоде стояли мои фотографии из клиники — те, о которых я даже не знала.

— Я не стану отнимать их у тебя, — сказала я.

Даниэла заплакала.

— Но они твои.

— Они дети. Не вещь и не награда.

Через две недели суд временно запретил Сантьяго приближаться к детям. Генетическое исследование подтвердило: я была их биологической матерью, а он не являлся их отцом. Даниэла получила право оставаться с ними до окончательного решения, потому что именно она ухаживала за близнецами с момента рождения.

Сантьяго обвиняли в подделке медицинских документов, незаконном использовании биоматериала, мошенничестве и попытке вывезти детей. Его компании начали проверять финансовые следователи. Акции, которые он считал своими, вернулись мне по условиям брачного соглашения.

Я не чувствовала победы.

Я чувствовала усталость.

Особенно когда впервые вошла в его кабинет после обыска.

На стене всё ещё висела фотография, где он держал близнецов. Но детей уже не было. Следы от рамки остались на выгоревших обоях, а на столе лежал мой старый медный месяц с отколотым краем.

Я забрала его и закрыла дверь.

Через три месяца суд утвердил соглашение. Я стала официальным родителем близнецов вместе с Даниэлой. Мы сняли небольшой дом в Керетаро, подальше от газет и семейных разговоров. Даниэла начала учиться на детского психолога, а я открыла консультационное бюро для женщин, которых обманом втягивали в чужие долги.

Утром я варила кофе, проверяла счета и слышала из детской два разных голоса.

Мальчик любил стучать деревянной ложкой по полу.

Девочка засыпала только тогда, когда я напевала одну и ту же мелодию.

Мы назвали их Матео и Лусия. Имена выбирали втроём.

— А ты правда моя мама? — спросил Матео однажды вечером, когда ему исполнилось пять лет.

Мы сидели на ковре, а между нами лежал его рисунок: четыре человечка под огромным жёлтым солнцем.

— Правда, — ответила я.

— Но ты не жила со мной, когда я был маленьким.

Я провела пальцем по нарисованной кривой линии.

— Иногда взрослые делают всё, чтобы разлучить людей. Но это не значит, что любовь исчезает.

— Ты нашла нас?

— Нет. Вы нашли меня.

Он подумал и серьёзно кивнул.

В тот же вечер пришло сообщение от Сантьяго. Его адвокат передал мне просьбу о встрече.

«Я изменился. Дай мне увидеть детей. Я могу всё объяснить».

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила: «Объяснения должны были появиться до того, как ты украл моё согласие, мои деньги и годы жизни. Теперь всё решается только через суд и ради детей».

Больше я ничего не написала.

Через неделю он прислал фотографию нашей бывшей квартиры. На ней был пустой кабинет, голые стены и закрытое окно. Видимо, он хотел вызвать во мне жалость.

Я удалила сообщение.

Не потому, что простила его.

А потому, что больше не обязана спасать его от последствий его решений.

Первый снег в Керетаро выпал неожиданно, крупными редкими хлопьями. Дети приклеились ладонями к стеклу. Даниэла смеялась на кухне, пытаясь не уронить поднос с горячим шоколадом.

Я достала из ящика медный месяц.

За годы его край потемнел, а царапина стала заметнее. Я прикрепила его к папке с документами детей, потом передумала и повесила на крючок у входной двери.

Матео потянулся к нему.

— Он сломанный.

— Да, — сказала я. — Но всё ещё светит.

Лусия обняла меня за ноги.

За окном снег ложился на ступени, стирая следы чужих ботинок.

И впервые моя жизнь не требовала от меня ничего, кроме одного: открыть дверь тем, кто пришёл с любовью.

Я повернула ключ.

Дом был полон света.