ЧАСТЬ 4 — Я вышла на сцену с Джованни Мадзой, но после первой песни его менеджер потребовал, чтобы я ушла, и Джованни побледнел

ЧАСТЬ 4

…— …но и моё имя, — закончил Джованни.

В архиве стало так тихо, что я услышала, как в батарее щёлкнул остывающий металл.

— Рассказывай, — сказала я.

Он сел на край стола и провёл пальцами по ремню гитары.

— Мой отец, Николо Мадза, был известным композитором. Мы не общались шестнадцать лет. После развода родителей он уехал, а когда вернулся, уже был тяжело болен. Он написал несколько мелодий, но не выпустил их. Я переработал одну из них для нашей первой песни.

— Ты украл её? — спросила я.

— Нет. Он отдал мне тетрадь и сказал, что хочет услышать её на большой сцене. Есть письмо. Но после его смерти тетрадь исчезла.

Мира вытерла лицо.

— Артур нашёл её в доме отца Джованни.

Джованни резко поднял голову.

— Откуда ты знаешь?

— Он показывал мне фотографии. Сказал, что если раскроет историю о краже, ты потеряешь всё.

Маркос выругался и схватил телефон.

— Я звоню юристу.

Но Артур позвонил первым.

На экране высветилось его имя. Джованни включил громкую связь.

— Вы нашли архив? — спросил Артур. — Поздравляю. Только это ничего не изменит.

— Ты подделал договор, — сказала я.

— Я создал вам карьеру.

— Ты украл наши песни.

— Я дал вам сцену.

— И отключал мой микрофон.

На другом конце повисла пауза.

Артур понял, что запись у нас.

— Вы не понимаете, с кем связались. Через час я отправлю журналистам документы о Джованни.

— Отправляй, — ответил Джованни.

Его голос звучал спокойно.

— Ты уверен? — спросил Артур.

— Впервые за долгое время.

Мы вернулись в театр в начале первого. В кабинете директора Артур ходил из угла в угол. На столе лежали распечатки и фотография старой тетради.

— Вот доказательство, — сказал он. — Отец Джованни написал музыку. Джованни использовал её без разрешения.

— Он получил разрешение, — сказала я.

— Где оно?

Джованни достал из внутреннего кармана куртки сложенный лист.

— У меня.

Артур перестал улыбаться.

Это было письмо Николо, написанное от руки за два месяца до смерти. Он передавал сыну право завершить мелодию и исполнять её публично. Внизу стояла дата, подпись и печать нотариуса.

Артур смотрел на лист так, будто тот был приговором.

— Этого не может быть.

— Может, — ответил Джованни. — Ты просто не искал правду. Ты искал рычаг.

В кабинет вошёл юрист, которого вызвал Маркос. За ним — представитель театра и два сотрудника полиции. Лидия передала карту памяти, я отдала диктофон, а Мира, плача, рассказала, как Артур заставил её заменить страницу договора.

— Ты понимаешь, что подписываешь? — спросил юрист.

Мира кивнула.

— Да. Я больше не буду за него молчать.

Артур попытался выйти, но полицейский остановил его.

— Пройдёмте с нами.

— Брейдин, — бросил он мне, — без меня у тебя ничего не будет.

Я посмотрела на латунный камертон в своей ладони.

— Тогда почему ты так боишься, что я зазвучала сама?

Его увели. Но это было только начало немедленных последствий.

Телефон Артура звонил один раз за другим. Сначала звонил директор театра, потом адвокат, потом организаторы тура. Один за другим они отказывались его представлять.

— Я не буду защищать подделку, — сказал его адвокат в коридоре.

— Ты обязан!

— Нет. Я обязан не лгать суду.

Артур обернулся к нам.

— Вы ещё пожалеете!

Никто не ответил.

Через час он снова оказался в кабинете директора, уже без уверенности и громкого голоса. Там ему включили запись из гримёрки.

«Она должна исчезнуть после сегодняшнего вечера. Джованни останется».

Артур слушал собственные слова, сказанные им за закрытой дверью.

Сначала он усмехнулся.

Потом перестал.

Когда запись закончилась, он прошептал:

— Я говорил это не так.

— Именно так, — ответила я.

— Вы вырвали фразу из разговора.

— Там есть весь разговор.

Лидия включила видео. На экране Мира заменяла страницу договора, а Артур стоял рядом и смотрел.

Он отвернулся.

Впервые он услышал себя со стороны и понял: это был не злой слух, не предательство конкурентов и не заговор. Это был он.

Сам.

Утром я вернулась в гримёрку одна. На зеркале всё ещё висела бумажная звезда, которую Джованни приклеил после нашей первой репетиции. На столе стояла моя чашка с треснувшей ручкой, а рядом лежал конверт с пропуском на следующий концерт.

Но кресло Миры было пустым.

Она оставила на нём только фотографию, где мы втроём смеялись у сцены. Я долго держала её в руках, прежде чем убрать в ящик.

Не потому, что хотела наказать Миру.

Потому что больше не могла спасать её от последствий собственного выбора.

Две недели спустя мы дали концерт в маленьком зале у реки. Без Артура. Без громких обещаний. Без страха.

Перед выходом Джованни спросил:

— Готова?

— Нет.

Он улыбнулся.

— Отлично. Значит, всё по-настоящему.

Мы вышли на сцену.

На первой ноте у меня задрожали руки. Я сжала камертон, услышала чистый металлический звук и вспомнила отца. Когда-то он сказал, что верный тон не всегда самый громкий. Иногда его приходится искать среди шума.

Я нашла.

Через три месяца мы переехали в другой город и сняли небольшую репетиционную комнату над книжным магазином. По утрам я пила кофе у окна, а по вечерам мы учили подростков музыке.

Джованни написал новую песню. В ней не было ни слова об Артуре.

Только о двух людях, которые снова учились доверять сцене.

Однажды после занятия ко мне подошла девочка по имени Софи. В руках она держала рисунок: две фигурки под жёлтым кругом, похожим на солнце.

— Это вы? — спросила я.

— Да. Вы стоите рядом, потому что вместе не страшно.

Я прикрепила рисунок к стене над фортепиано.

В тот вечер пришло сообщение от Артура.

«Я всё потерял. Ты можешь вернуть меня в проект. Мы оба выиграем».

Я перечитала его трижды.

Потом ответила:

«Я больше не возвращаюсь туда, где меня заставляли молчать».

Он позвонил сразу. Я не взяла трубку.

Позвонил ещё раз.

Я выключила звук и продолжила разбирать ноты с Софи.

Через несколько недель начался первый снег. Он лёг на подоконник тонким белым слоем, а из соседней комнаты доносились голоса учеников. Кто-то сбился с ритма. Кто-то засмеялся. Джованни снова начал мелодию, и все подхватили.

Я сняла с шеи латунный камертон и положила его рядом с рисунком Софи.

Он больше не был талисманом против страха.

Он стал напоминанием о том, что мой голос принадлежит мне.

И на этот раз никто не смог его выключить.