ЧАСТЬ 4

…Звонок прозвучал ещё раз.

Коротко.

Настойчиво.

Елена подняла руку, и все замерли. Марко вышел в коридор, проверил камеры, затем вернулся.

— У ворот один человек, — сказал он. — Представляется Нико Белланди.

Ванесса впервые подняла голову.

— Он пришёл за тобой, Лоренцо.

— Нет, — ответил я. — Он пришёл слишком поздно.

Елена приказала открыть ворота. На пороге появился мужчина в мокром тёмном пальто. Он был старше того Нико, которого я помнил, но глаза остались прежними — серыми, внимательными, настороженными.

Он посмотрел на наручники Ванессы, на Кина, сидевшего у стены, и только потом на меня.

— Брат, — сказал он.

Я не ответил.

Между нами лежали восемь лет лжи, похоронный портрет и слишком много людей, которые уверяли меня, что Нико погиб.

— Ты жив, — произнесла Ванесса.

— Благодаря тебе — нет.

Она вздрогнула.

Елена подошла к Нико.

— Вы готовы дать показания?

— Я уже дал первые. У меня есть документы, счета и записи разговоров.

Он достал из кармана флешку и положил её на стол.

Я посмотрел на неё.

— Где ты был?

Нико медленно снял мокрые перчатки.

— В день покушения я узнал, что Ванесса и Гарольд собираются устранить нас обоих. Я попытался предупредить тебя, но меня перехватили. Они инсценировали мою смерть и держали меня на складе за городом.

— Восемь лет?

— Первые два года я был заперт. Потом сбежал, но понял, что если вернусь без доказательств, они убьют тебя. Я собирал всё, что мог.

— Почему не позвонил раньше?

Нико опустил глаза.

— Потому что боялся, что снова не успею.

Я хотел злиться. Хотел ударить его словами, за годы молчания, за похороны без тела, за то, что он позволил мне оплакивать его в одиночестве.

Но передо мной стоял живой человек.

А живых сложнее ненавидеть.

— Я не знаю, смогу ли простить тебя, — сказал я.

— Я не прошу сегодня.

— Тогда останься и дождись завтра.

Это было всё, что я мог ему дать.

Ночью звонки не прекращались.

Адвокат Ванессы позвонил трижды и предложил сделку. Он обещал вернуть мне часть денег, назвать имена сообщников и даже признать, что она действовала под давлением.

— Передайте ему, — сказал я, — что я больше не торгуюсь с людьми, которые пытались купить мою жизнь.

— Господин Белланди, вы должны понимать, что без её показаний дело будет сложнее.

— Пусть будет сложнее.

— Вы можете потерять миллионы.

Я посмотрел на пустой коридор, где ещё недавно стояли охранники.

— Я уже потерял шесть месяцев жизни. Деньги не вернут их.

Адвокат замолчал.

— Тогда чего вы хотите?

— Чтобы она впервые услышала себя.

На следующий день в следственном управлении Ваннеса сидела перед стеной из стекла. За стеклом была комната прослушивания. Елена включила запись с камеры.

Ванесса услышала собственный голос:

— Через две недели он подпишет доверенность. Если не подпишет, увеличь дозу.

Она закрыла уши.

— Выключите это.

Елена не двигалась.

— Это ваши слова.

— Я была напугана.

— Вы говорили спокойно.

— Я не хотела, чтобы он умер.

На записи раздался голос Кина:

— А если он узнает?

И голос Ванессы ответил:

— Он уже не узнает. Такие люди не замечают, как становятся пленниками собственного тела.

Ванесса посмотрела на отражение в стекле.

Её лицо стало чужим даже для неё самой.

Она услышала каждое слово до конца.

Потом прошептала:

— Это говорила не я.

Елена выключила запись.

— Нет. Это говорили вы.

В тот вечер я вернулся домой один.

Не совсем один.

Софи и Мия остались в маленькой гостевой комнате, потому что полиция ещё не разрешала покидать дом. Марко ходил по коридорам, проверяя замки. Нико сидел в кабинете и впервые за восемь лет рассказывал следователям всё, что знал.

Я попросил отвезти меня в библиотеку.

Кресло остановилось у окна.

На ковре всё ещё лежали четыре плюшевых зверя Мии. У камина стоял пластиковый таз с высохшими каплями воды.

А на подлокотнике кресла висел её красный шнурок.

Медный колокольчик был поцарапан, но цел.

Я снял его и сжал в ладони.

Шесть месяцев я думал, что дом стал моей тюрьмой.

Оказалось, тюрьмой было не кресло.

Тюрьмой была чужая ложь, которую я принимал за правду.

Через три дня Мира начала со мной занятия. Сначала я не чувствовал ничего, кроме жжения под коленями. Потом однажды утром смог пошевелить большим пальцем ноги.

Мия закричала так, что Софи уронила чашку.

— Я же говорила!

— Ты говорила, что вода поможет.

— И вода помогла.

— А если помогло лекарство?

Мия нахмурилась.

— Тогда лекарство надо было спросить.

Я рассмеялся.

Это был первый настоящий смех за полгода.

Суд начался через четыре месяца.

Кин признал вину и получил срок. Гарольд тоже. Ванесса пыталась отрицать всё до последнего, но записи Нико, камеры и финансовые переводы не оставили ей места для лжи.

Я не пришёл на оглашение приговора.

Елена позвонила мне вечером.

— Всё закончилось, — сказала она.

— Нет, — ответил я. — Просто теперь это больше не моя жизнь.

Она помолчала.

— Вы не хотите знать срок?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я слишком долго смотрел на неё. Теперь хочу смотреть вперёд.

Через семь месяцев я уже ходил с тростью.

Через девять отказался от неё.

Я продал дом на холме и открыл небольшой центр восстановительной терапии в Бруклине. Часть денег отдал семьям людей, которых когда-то втянул в войны мой отец. Это не исправило прошлого. Но впервые деньги не покупали молчание.

Нико работал со мной в архиве. Мы разговаривали осторожно, короткими фразами. Иногда между нами повисала тишина, но она больше не была пустой.

Софи стала руководить кухней центра.

Мия каждое утро рисовала мелом солнце на тротуаре перед входом. На каждом рисунке у солнца было слишком много лучей.

— Почему оно такое большое? — спросил я однажды.

— Чтобы всем хватило, — ответила она.

В ноябре выпал первый снег.

Я стоял у окна центра, держась одной рукой за подоконник. На улице Мия пыталась поймать снежинку языком, а Софи притворялась строгой.

Телефон зазвонил.

Номер был неизвестным.

Я сразу понял, кто это.

— Лоренцо, — сказала Ванесса после долгого молчания. — Я знаю, что ты не обязан отвечать.

Я смотрел на снег.