ЧАСТЬ 4

Я выронила телефон на мраморный пол.

— Что случилось с дочерью?

— С ней всё хорошо, — быстро сказала медсестра. — Но приезжайте как можно скорее.

Оксана уже поднимала мой телефон.

— Едем.

В машине она не включала радио. Дворники мерно стирали с лобового стекла мокрый снег, а я смотрела на больничные огни впереди и пыталась дышать ровно.

— Что могло быть в карте? — спросила я.

— Не знаю.

— Андрей что-то сделал Марии?

— Не делайте выводов раньше времени.

— Он уже толкнул меня, пытался украсть дом и подделал мою подпись. Я имею право бояться всего.

Оксана крепче сжала руль.

— Имеете.

В отделении Ирина ждала нас возле бокса. В руках она держала медицинскую карту и маленький диктофон для служебных записей.

— Мария стабильна, — сказала она. — Но сегодня к ней приходил Андрей.

— Он был задержан, — ответила Оксана.

— До задержания. Он представился вашим родственником и попросил внести в карту сведения о возможной наследственной болезни.

Я почувствовала, как холодеют ладони.

— Какой болезни?

Ирина раскрыла карту.

— Он сказал, что у ребёнка якобы тяжёлая сердечная патология, о которой вы знали и которую скрывали от врачей.

— Но это неправда.

— Именно поэтому я ничего не внесла. А разговор записала, потому что его поведение показалось мне подозрительным.

Она включила диктофон.

Голос Андрея прозвучал глухо, будто из-за закрытой двери:

— Если ребёнка признают больной, Елена не сможет самостоятельно распоряжаться имуществом. Ей понадобится опекун.

Ирина спросила:

— Вы хотите сказать, что готовы стать этим опекуном?

— Я отец. У меня будет преимущество.

— А если мать не согласна?

— Она скоро не сможет ничего решать.

Запись оборвалась.

Я смотрела на крошечную дочь за стеклом. Она спала, положив ладонь возле щеки. Внутри меня что-то окончательно перестало ломаться.

— Он хотел объявить меня недееспособной, — прошептала я.

— И получить временный контроль над домом и счетами, — сказала Оксана. — Теперь у нас есть доказательство умысла.

На следующий день следователь Орлов оформил новые постановления. Андрей и Галина уже не могли связаться со мной напрямую. Их адвокат позвонил Оксане и предложил «мирное урегулирование».

Оксана включила громкую связь.

— Ваш клиент готов отказаться от претензий на дом, если Елена откажется от обвинений.

— Нет, — ответила Оксана.

— Подумайте. Это избавит её от публичного процесса.

— Процесс будет не публичным для неё. Он будет правдивым.

— Вы понимаете, что семья Андрея подаст встречные заявления?

— Подавайте. Но сначала объясните суду, почему ваш клиент обсуждал опекунство над здоровым ребёнком ещё до его выписки.

На том конце повисла тишина.

— Мы свяжемся с вами позже.

— Не утруждайтесь.

Оксана отключила звонок.

Через несколько дней Андрея привезли на очную ставку. Я сидела за столом напротив него, а между нами стоял экран. Следователь включил запись из кухни.

— Если она не перепишет дом, мама, сделаем так, будто это несчастный случай из-за беременности.

Слова прозвучали снова.

Андрей опустил голову.

— Я был зол.

— Но это ты сказал, — произнесла я.

Он поднял глаза.

— Я не думал, что всё зайдёт так далеко.

— Ты снял камеру.

— Я испугался.

— Ты отнёс мой телефон.

— Я хотел вызвать помощь.

— После того как убрал всё, что могло тебя выдать.

Он замолчал.

Следователь запустил запись разговора с Ириной. Когда Андрей услышал собственный голос про «опекуна», его лицо изменилось. Он словно впервые увидел себя со стороны: не мужа, который сорвался, а человека, заранее просчитывающего, как забрать ребёнка и имущество у женщины на больничной койке.

— Вы понимаете, что сами это сказали? — спросил Орлов.

Андрей провёл ладонью по лицу.

— Я хотел защитить семью.

— Нет, — сказала я. — Ты хотел получить то, что тебе не принадлежало.

В суде всё длилось несколько месяцев. Я давала показания, врачи подтверждали тяжесть травм, Ирина передала запись, а эксперт объяснил, что резервная система не подвергалась монтажу.

Галина пыталась плакать.

— Я просто хотела помочь сыну.

Судья посмотрела на неё.

— Помощь не заключается в сокрытии нападения на беременную женщину.

Дом остался за мной. Поддельную доверенность признали недействительной. Андрея приговорили к лишению свободы за нападение, угрозы и попытку завладеть имуществом. Галина получила наказание за соучастие и сокрытие преступления.

Я не присутствовала на оглашении всего приговора. В тот день Мария впервые сама перевернулась на бок, и я осталась рядом с ней.

Мне не хотелось видеть, как Андрей падает.

Я уже знала, что он подняться не сможет.

Через месяц после суда я вернулась в отцовский дом. На кухне всё осталось почти так же: белая плитка, глубокая раковина, медная ручка на шкафчике, которую отец всегда протирал до блеска.

Только кастрюли больше не было.

Я выбросила её сразу после больницы, но маленькая деревянная прихватка с вышитым листом всё это время лежала в ящике. Ею отец снимал суп с плиты. В день нападения она упала на пол и зацепилась за ножку стола.

Я долго не могла к ней прикоснуться.

Потом вымыла её, высушила и повесила возле новой плиты.

Пустая комната Андрея наверху казалась огромной. На полке осталась одна фотография: мы стояли у реки, ещё до свадьбы. Он улыбался, обнимая меня за плечи, а я смотрела на воду и верила, что рядом со мной человек, который никогда не причинит боли.

Я перевернула фотографию лицом к стене.

Не из ненависти.

Просто больше не хотела жить внутри чужой лжи.

Через восемь месяцев Мария уже уверенно ползала по гостиной. Она тянула за собой деревянную уточку на верёвочке и сердито кричала, если та застревала под креслом.

— Помоги ей, мама, — сказала я себе и улыбнулась.

Мы переехали в город, где никто не знал Андрея и не шептался за моей спиной. Я устроилась в небольшую мастерскую, которая реставрировала старую мебель. По вечерам пахло воском, древесной стружкой и яблоками, которые продавала соседка у остановки.

Оксана иногда заходила к нам на чай.

— Ты стала спокойнее, — сказала она однажды.

— Я просто перестала ждать, что он изменится.

— Это не одно и то же.

— Для меня теперь одно.

В ноябре выпал первый снег. Мария сидела на ковре в жёлтом свитере и рисовала пальцами по большому листу. На рисунке получились зелёный дом, чёрное солнце и две фигуры, взявшиеся за руки.

— Это кто? — спросила я.

— Мама. Маша.

Она ткнула пальцем в маленькую фигурку.

Я прикрепила рисунок к холодильнику магнитом в форме яблока.

Через неделю пришло письмо из учреждения, где Андрей отбывал наказание. Я узнала его почерк ещё до того, как открыла конверт.

«Елена, я всё понял. Дай мне увидеть Марию. Я больше ничего не прошу. Только один разговор».

Я прочитала письмо дважды.

Потом позвонила Оксане.

— Нужно отвечать?

— Только если ты сама этого хочешь.

Я посмотрела на дочь. Мария пыталась надеть на голову слишком большую вязаную шапку и хихикала, когда та сползала на глаза.

— Не хочу.