ЧАСТЬ 4

— Вы думаете, самое страшное уже услышали? Тогда вы ещё не знаете, кто на самом деле отец Лили…

После этих слов в больничном коридоре стало так тихо, что я услышала, как капает вода из крана в сестринской комнате.

Я повернулась к отцу.

— Что она имеет в виду?

Джеймс сидел на металлическом стуле, прижимая к груди обожжённую руку. Его лицо было серым.

— Ничего, — сказал он.

— Папа.

— Маргарет, сейчас важно только то, что Лили в безопасности.

— Нет. Теперь важно всё.

Он закрыл глаза.

В ту минуту ему позвонил следователь. Потом позвонила адвокат Ребекки. Потом мать начала кричать из комнаты наблюдения, требуя, чтобы ей дали телефон.

Отец выключил звук.

— Она пытается вернуть контроль, — сказал он.

— А ты снова хочешь замолчать.

Он посмотрел на меня и впервые не стал спорить.

Через час следователь привёз специалиста по документам. Подделанное свидетельство изучали прямо в кабинете больницы. Бумага была настоящей, печать тоже, но подпись врача оказалась скопированной с другого бланка.

— Это сделано не в роддоме, — сказал специалист. — Документ изготовили позже.

— Кто имел доступ к моим данным? — спросила я.

Следователь посмотрел на отца.

— Ваша мать работала в архиве больницы двадцать лет назад. Она знала, как выглядят такие формы.

Я почувствовала, как Лили шевельнулась у меня на руках.

— Зачем ей было менять свидетельство?

Отец ответил не сразу.

— Чтобы доказать, что ты не способна быть матерью.

— Но там написана другая фамилия.

— Фамилия Ребекки.

Я посмотрела на него.

— Ребекка не была беременна.

— Нет. Но мать хотела создать историю, в которой Ребекка якобы родила ребёнка, а ты присвоила его себе.

Эта ложь была настолько чудовищной, что казалась почти детской. Но на столе лежали бумаги, сообщения и запись, а значит, кто-то потратил время, деньги и силы, чтобы превратить её в правду.

Ребекка услышала всё через открытую дверь.

— Я не знала про свидетельство, — сказала она.

— Но знала про план у костра.

Она заплакала.

— Мама сказала, что ты разрушила мою жизнь.

— И ты ей поверила?

— Я хотела хоть раз получить то, что есть у тебя.

Я посмотрела на Лили.

— Ты хотела ребёнка или мою боль?

Ребекка не ответила.

На следующий день мать и сестру перевели в участок. Следователь получил запись, переписку, поддельные документы и показания всех гостей. Женщина, которая пришла защищать Ребекку, отказалась от дела и сама дала объяснение: клиентка заранее просила подготовить заявление о моей якобы опасности.

Отец слушал это молча.

Потом его собственные слова прозвучали из колонки следователя.

— Я слишком долго молчал.

Джеймс вздрогнул, будто услышал чужой голос.

— Это я сказал? — спросил он.

— Вы сказали это на кухне, — ответил следователь.

Отец прикрыл лицо ладонью.

— Я думал, что молчание сохраняет дом.

— Оно сохраняло страх, — сказала я.

Он кивнул.

Через три недели я вернулась в родительский дом за вещами. Во дворе уже не было лент. Белые фонари сняли, стол убрали, каменную чашу залили водой.

На ступени лежала папка с обгоревшим краем.

Я подняла её и вошла в комнату Ребекки. Там стояла пустая кроватка, которую мать купила заранее. На стене висела фотография, где мы с сестрой были детьми: я держала её за руку, а она смотрела в камеру.

Я сняла фотографию и оставила на полке.

Не из злости.

Просто больше не могла нести её с собой.

Отец вышел из кабинета с небольшой коробкой.

— Это твоё, — сказал он.

Внутри лежали мои школьные открытки, старый шарф и блокнот с записями о первых месяцах моей жизни. Мать сохранила их, хотя годами говорила, что я была трудным ребёнком.

— Почему ты не отдал мне раньше?

— Потому что боялся её.

— Теперь не бойся.

Он кивнул.

Судебное разбирательство длилось несколько месяцев. Мать получила наказание за нападение на ребёнка, угрозы, подделку документов и попытку организовать ложное обвинение. Ребекка признала участие в плане. Ей назначили лечение и общественные работы, а также запретили приближаться ко мне и Лили.

Я не ходила на каждое заседание.

Мне было достаточно знать, что теперь мои слова не зависели от того, насколько громко кричит мать.

Отец подал на развод.

Он снял небольшую квартиру недалеко от моей новой работы и устроился помощником в мастерскую по ремонту мебели. Впервые за много лет он чинил не чужие полки и дверцы, а вещи для людей, которые благодарили его вслух.

Через четыре месяца после того дня выпал первый снег.

Мы с Лили жили в маленькой квартире над аптекой. По утрам я работала в библиотеке, а вечером раскладывала на полу мягкие кубики. Лили уже пыталась ползать и сердито стучала ладонью по ковру, если игрушка оказывалась слишком далеко.

— Мама, смотри, — сказала я однажды, хотя она ещё не умела отвечать.

Она подняла голову.

Я улыбнулась.

На холодильнике висел рисунок, который сделал отец. Это был неровный дом, над ним жёлтое солнце и три фигурки: большая, маленькая и ещё одна с обожжённой рукой.

Внизу он написал: «Теперь мы говорим сразу».

В тот вечер пришло письмо от матери.

Она просила передать ей Лили хотя бы на одну встречу.

Потом пришло сообщение от Ребекки: «Я всё исправлю. Позволь мне объяснить».

Я не ответила ни одной.

На следующий день мать позвонила с чужого номера.

— Маргарет, — сказала она, когда я подняла трубку. — Ты не можешь вычеркнуть семью.

Я стояла у окна и смотрела, как снег ложится на подоконник.

— Я никого не вычёркивала.

— Ты обязана меня простить.

— Нет.

— Я твоя мать.