ЧАСТЬ 4

Слова повисли между нами, будто в комнате внезапно оборвался воздух.

— Кто? — спросила я.

Себастьян не ответил сразу.

Мара забрала у него телефон.

— Назовите имя.

На том конце линии сказали ещё несколько слов.

Мара закрыла глаза.

— Это Николас Рид.

Я почувствовала, как подкашиваются ноги.

Мой отец был жив.

Семь лет я плакала над фотографией, которую считала последней. Семь лет обвиняла Себастьяна, себя, город, случайность. Семь лет хранила заколку матери, не подозревая, что внутри неё лежит причина всей этой лжи.

А теперь отец ехал ко мне.

— Где он? — спросила я.

— На нижнем въезде, — ответил Себастьян. — Но есть проблема.

— Какая?

Он посмотрел на Адриана, которого охрана уже подняла с пола и заковала в наручники.

— Николас сказал, что за ним следят люди, которые не работают на Адриана.

В этот момент телефоны зазвонили у всех.

У Мары.

У охранника.

У самого Адриана.

Адриан засмеялся.

— Вы правда думаете, что я был последним звеном?

Себастьян подошёл к нему.

— Кто ещё замешан?

— Посмотри на свои счета, брат.

— Я спросил, кто.

— Те, кто годами делал тебя королём, пока ты думал, что сам выбрал трон.

Себастьян сжал кулак, но не ударил его.

Это было первое решение за всю ночь, которое он принял не силой.

Мара быстро отдала распоряжения охране.

— Запирайте башню. Никого не выпускать. Все копии файлов отправить в прокуратуру, страховщикам и журналистам одновременно.

— Ты хочешь разрушить организацию? — спросил Себастьян.

— Я хочу, чтобы её больше нельзя было использовать против тебя.

Он посмотрел на меня.

— Если мы это сделаем, я потеряю всё.

— Нет, — сказала я. — Ты потеряешь только то, что всегда называл контролем.

Через семь минут в лифте появился мужчина с седыми волосами и тростью. Он выглядел старше своих лет, худее и слабее фотографии, которую я хранила в ящике комода.

Но глаза я узнала сразу.

— Папа?

Он остановился.

Трость выпала из его руки.

Я бросилась к нему, и он обнял меня так крепко, будто боялся, что я снова исчезну.

— Валери, — прошептал он. — Прости меня.

— Ты был жив.

— Меня держали в частной клинике. Я должен был молчать, пока не появится возможность передать доказательства.

— Почему ты не пришёл ко мне?

Он посмотрел на Себастьяна.

— Потому что думал, что именно он виноват.

Себастьян не отвернулся.

— Я тоже так думал о себе, — сказал он.

Николас рассказал всё в маленькой комнате охраны. Адриан не был единственным предателем. Он работал с тремя владельцами портовых компаний и несколькими чиновниками, которые отмывали деньги через благотворительный фонд Себастьяна. Оригинальная книга могла разрушить всех.

Но теперь она была скопирована.

Мара отправила материалы в прокуратуру.

Через час башню окружили машины следователей.

Адриан перестал улыбаться, когда услышал собственный голос из записи. Его посадили перед экраном и включили разговор целиком. Он слушал, как сам произносит слова о смерти Николаса, о подставной фотографии и о том, что Валери должна стать виноватой.

— Вы не можете использовать это, — сказал он.

Мара сидела напротив.

— Почему?

— Я был пьян.

— На записи вы диктуете номера счетов.

— Меня заставили.

— На записи вы смеётесь.

Он замолчал.

Впервые Адриан услышал не собственную версию событий, а свой настоящий голос. И понял, что никакая семья больше не прикроет его.

Себастьян отказался от сделки, которую ему предложили через два часа.

Посредник обещал убрать имя Адриана из дела, если Себастьян передаст ему портовые склады.

— Нет, — сказал Себастьян.

— Ты потеряешь империю.

— Тогда пусть она исчезнет.

Он подписал документы о передаче активов государственному управляющему и закрыл все нелегальные предприятия. Некоторые люди ушли сразу. Другие пытались угрожать ему, но доказательства уже разошлись по десяткам адресов.

К вечеру в спальне осталась только смятая простыня и моя заколка.

Я нашла её на ковре, протёрла большим пальцем и положила на тумбочку.

Себастьян стоял у двери.

— Ты уедешь? — спросил он.

— Да.

— Из-за меня?

— Нет. Ради себя.

Он кивнул.

— Я могу поехать с тобой.

— Нет.

Это слово далось мне тяжело, но не больно.

— Я хочу стать человеком, которому не нужно, чтобы рядом постоянно стояла охрана, — сказал он.

— Тогда начни с того, что не будешь просить меня ждать.

— Я не буду.

Николас поселился в реабилитационном центре за городом. Ему требовалась операция, а мне — время, чтобы научиться не вздрагивать от каждого звонка.

Через три недели я сняла небольшую квартиру в Бруклине. На кухне скрипел пол, батарея стучала по ночам, а из окна было видно пожарную лестницу соседнего дома.

Мне нравилось.

Я устроилась финансовым консультантом в фонд, который помогал людям, пострадавшим от мошенников. В первый день начальница дала мне кружку с отколотой ручкой.

— Новую купим после первой зарплаты, — сказала она.

— Эта мне подходит.

Я начала ходить пешком до работы, покупать хлеб в маленькой лавке и каждое воскресенье ездить к отцу. Он медленно восстанавливался и учился говорить о прошлом без пауз.

Однажды он протянул мне конверт.

— Это нашёл в старой коробке.

Внутри была фотография мамы. Она стояла на рынке, смеясь, и держала в руке две одинаковые заколки в форме жёлтого такси.

— Вторую она оставила себе, — сказал отец.

Я долго смотрела на снимок.

— Она знала, что ты жив?

— Нет. Но надеялась, что однажды мы все встретимся.

Первый снег выпал в ноябре.

Я стояла у окна с чашкой чая, когда пришло сообщение от Себастьяна.

«Я продал башню. Начал работать с фондом Мары. Не прошу вернуться. Просто хотел сказать, что впервые за много лет проснулся и не стал искать, кого контролировать».

Через минуту пришло второе.

«Если когда-нибудь захочешь поговорить, я отвечу».

Я не отвечала почти час.

Потом написала: «Я рада, что ты учишься жить. Но я не вернусь в ту жизнь».

Он прочитал сообщение и больше ничего не прислал.

Это был самый спокойный конец, о котором я могла мечтать.

Прошло пять месяцев.

Николас уже ходил без трости. Мара стала его юридическим представителем. Адриан и остальные участники схемы получили обвинения, а счета были заморожены. Себастьян давал показания сам, не требуя снисхождения и не прячась за фамилией.

Я больше не просыпалась от каждого шума в коридоре.

Иногда мне всё ещё снилась башня и та белая простыня. Но теперь я просыпалась в своей маленькой комнате, слышала за окном трамвай и понимала, где нахожусь.

В день рождения отца я подарила ему новую трость — деревянную, с резной ручкой в форме птицы.

— А себе что купила? — спросил он.

Я достала из сумки заколку.

Металл был поцарапан, пластина у основания больше не держалась ровно, но маленькое жёлтое такси всё ещё блестело.

— Ничего, — ответила я. — У меня уже есть всё необходимое.

Отец посмотрел на неё и улыбнулся.

— Ты всё-таки сохранила её.

— Она слишком много пережила.

Я приколола её к волосам и подошла к окну. На стекле таяли первые снежинки, а город внизу больше не казался клеткой.

Когда-то я думала, что эта заколка хранит тайну моего отца.

Оказалось, она хранила меня саму.

И впервые я закрыла дверь не от страха, а потому что мне было куда возвращаться.