ЧАСТЬ 4

Дверь открылась не сама.

На пороге стоял прокурорский следователь с двумя оперативниками. За ними — женщина лет тридцати, в тёмной шапке и с разбитой губой.

— Это Марина Гнатюк, — сказала Ирина. — Бывшая заведующая второй аптекой Николая.

Николай отступил к стене.

— Вы не имеете права входить в мой дом.

— Уже имеем, — ответил следователь. — Ордер подписан десять минут назад.

Телефон Николая снова зазвонил.

Он посмотрел на экран и сбросил вызов.

Через секунду позвонили ещё раз.

— Возьмите, — сказала Ирина. — Нам важно услышать, кто так беспокоится.

— Это частное дело.

— Теперь уже нет.

Николай прижал телефон к груди.

— Андрей, скажи им, что ты ничего не видел.

Я почувствовал усталость. Не страх. Не ярость. Усталость человека, который наконец перестал спорить с очевидным.

— Я видел достаточно.

У него задрожала нижняя губа.

— Ты уничтожишь мою жизнь.

— Нет. Это сделал не я.

Следователь включил громкую связь и кивнул Николаю.

Тот ответил.

— Ты нашёл список? — спросил незнакомый мужской голос.

Николай промолчал.

— Бондаренко, если Наталья очнётся и назовёт фамилии, первым исчезнет Марина. Потом врач. Ты понял?

Марина закрыла лицо рукой.

Я почувствовал, как по спине прошёл холод.

Следователь жестом попросил всех молчать.

— Я понял, — сказал Николай.

— Тогда сожги записи и забери папку. У тебя три часа.

Звонок оборвался.

Николай медленно опустил телефон.

— Я не хотел…

— Вы только что подтвердили связь с организатором, — спокойно сказала Ирина.

На Николая надели наручники.

Он не сопротивлялся. Только смотрел на меня так, будто всё ещё надеялся, что я вернусь в прошлое и стану тем Андреем, который прикрывал его на экзаменах, одалживал деньги и смеялся вместе с ним за одним столом.

Но прошлого больше не было.

В 11:20 мы снова оказались в следственном кабинете. Ирина подключила запись с телефона к колонке.

Из динамика прозвучал голос Николая:

— После твоей смерти всё получит страховая компания.

Он сидел напротив, руки лежали на металлическом столе. Услышав собственные слова, он дёрнулся.

— Я был не в себе.

Запись продолжалась.

— Если будешь молчать, у тебя останется шанс.

Николай закрыл глаза.

— Выключите.

— Это ваши слова, — сказал следователь.

— Я сказал их один раз.

— Одного раза достаточно.

Он слушал до конца. Когда запись закончилась, в кабинете остался только гул старого вентилятора.

Николай посмотрел на меня.

— Ты правда ничего не можешь сделать?

— Могу вызвать адвоката.

— Для меня?

— Это не значит, что я тебя спасаю. Это значит, что закон должен работать правильно.

Он отвернулся.

К вечеру Наталья пришла в себя окончательно. Она была очень слабой и говорила шёпотом, но узнала меня.

— Ласточка у тебя?

Я достал прозрачный пакет.

Внутри лежал маленький фарфоровый кулон. Отколотое крыло всё ещё цеплялось за тонкую цепочку.

Наталья закрыла глаза.

— Я думала, он найдёт её раньше.

— Почему ты не сказала мне всё сразу?

— Потому что он следил за каждым, кто был рядом со мной. А ты был единственным, кому он верил.

Я взял её за руку.

— Теперь ты не одна.

Она слабо улыбнулась.

Через три дня Николая официально обвинили в покушении на убийство, мошенничестве и давлении на свидетелей. Мужчину, звонившего ему, задержали на складе второй аптеки. Марина дала показания и передала следствию ещё двадцать семь документов.

Но самым тяжёлым для меня оказался не протокол и не фотографии с изъятого склада.

Я вернулся в квартиру Ковальчуков, чтобы забрать вещи Натальи.

В спальне было тихо.

На туалетном столике стояла её фотография с медового месяца. Наталья смеялась, ветер трепал её волосы, а Николай смотрел в объектив с той самой беззаботной улыбкой, которой я когда-то доверял.

Я перевернул фотографию лицом к стене.

В шкафу осталась пустая вешалка. На ней ещё висел след от пальто, в подкладку которого Николай спрятал смертельный препарат.

Я долго стоял перед ней.

Потом снял вешалку и вынес из комнаты.

Через шесть недель Наталья переехала в небольшую квартиру недалеко от Днепра. Она ещё быстро уставала, но каждое утро сама открывала окно и поливала базилик на подоконнике.

Я заходил к ней после смены.

Однажды мы сидели на кухне, и она спросила:

— Ты когда-нибудь сможешь снова ему поверить?

Я поставил чашку на деревянную салфетку.

— Нет.

— Ты его ненавидишь?

Я посмотрел на пар над чаем.

— Уже нет. Ненависть тоже связывает. А я больше не хочу быть связанным.

Наталья кивнула.

За окном шёл первый снег.

Она достала из шкафа маленькую коробку и открыла её. Внутри лежал детский рисунок: три человека держались за руки, а над ними была нарисована жёлтая птица.

— Это нарисовала моя внучка, — сказала Наталья. — Она думает, что ласточка вернулась домой.

Я улыбнулся.

— Может, так и есть.

Прошло ещё четыре месяца. Я продолжил работать в клинике, но перестал брать дополнительные смены. По вечерам ходил пешком до набережной, покупал хлеб в маленькой пекарне и учился оставлять телефон без звука хотя бы на час.

Наталья открыла мастерскую по ремонту старых вещей. Она говорила, что теперь хочет возвращать людям не прошлое, а возможность жить дальше.

В один холодный вечер мне пришло сообщение с неизвестного номера.

«Я скоро выйду. Нам нужно поговорить. Я знаю, что ты не забрал все документы. Мы можем начать сначала».

Я прочитал его дважды.

Потом ответил:

«Нет. Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений».

И заблокировал номер.

На следующий день Наталья пришла ко мне в клинику. Она держала в руках маленькую деревянную коробку.

— Я хочу кое-что вернуть.

Внутри лежала фарфоровая ласточка.

— Оставь её у себя, — сказала Наталья. — Ты нашёл её тогда, когда все остальные смотрели только на симптомы.

Я провёл пальцем по отколотому крылу.