ЧАСТЬ 4

…Я отошла от ступеней и прижала телефон к уху.

— Кто вы?

— Следователь отдела экономических преступлений. Ваш муж использовал ещё один счёт. На нём лежали деньги от продажи дачи вашей матери.

Я закрыла глаза.

— Дача не продавалась.

— По документам продавалась. Три месяца назад.

Снег таял на моих ресницах.

— Я не подписывала никаких бумаг.

— Поэтому мы просим вас приехать завтра утром. И привезти всё, что связано с наследством.

Николай не просто хотел выгнать меня из квартиры.

Он готовил это заранее.

На следующий день, в девять утра, я сидела в кабинете следователя Артёма Левина. На стене тикали часы с треснувшим стеклом, а возле окна стоял шкаф, набитый папками.

— Ваша мать оставила вам дачу и счёт в банке, — сказал Левин. — Вы вступили в наследство два года назад.

— Я знала про дачу. Но счёта не знала.

— Николай знал. Он был указан доверенным лицом по старой банковской доверенности. Срок действия закончился, но в одном отделении её почему-то приняли.

Светлана положила на стол папку.

— Вот копия доверенности. И вот заключение эксперта. Подпись Валентины опять поддельная.

Я провела пальцем по бумаге. Чернила блестели, будто документ подписали вчера.

— Сколько он вывел?

— Почти два миллиона рублей, — ответил Левин. — Часть ушла на погашение его личных долгов. Остальное перевели Марине.

Марина приехала сама.

Она сидела напротив меня в бежевом свитере, комкая в руках бумажную салфетку.

— Я не знала про дачу, — сказала она.

— Но знали, что он продаёт мою долю?

— Он сказал, что квартира фактически его. Что вы давно не живёте как супруги. Что вы согласны.

— Вы поверили?

Марина опустила глаза.

— Я хотела верить.

Левин включил запись, сделанную в нотариальной конторе. Сначала я услышала собственный голос — вернее, его жалкую подделку, записанную на старом телефоне. Потом голос Николая:

— Она подпишет всё, если испугается. Главное — приехать после сделки и показать ей уведомление.

Дальше он говорил Марине:

— Я буду смеяться, когда она поймёт, что ей некуда идти.

Я слушала и чувствовала, как внутри меня окончательно гаснет последняя надежда на человека, которого я когда-то любила.

Не любовь.

Привычка ждать от него человечности.

В тот же день Николая задержали у его нового адреса. Он пытался уехать, но следователь уже получил постановление на обыск. В его шкафу нашли печать посредника, пустые бланки и мой старый паспорт, который я считала потерянным.

Он позвонил мне вечером.

— Валя, забери заявление.

— Нет.

— Я всё верну.

— Ты уже всё вернул. Только не мне.

— Ты понимаешь, что я могу попасть в тюрьму?

— Понимаю.

На другом конце наступила пауза.

— Я любил тебя, — сказал он.

— Нет. Ты любил уверенность, что я всё прощу.

Я отключила телефон.

Следствие длилось четыре месяца. Суд признал сделку с долей фиктивной, а документы на продажу дачи — поддельными. Квартиру оставили за мной. Деньги взыскали с Николая, насколько это оказалось возможно. Марина дала показания и вернула часть перевода, продав машину.

Николай получил срок и обязанность возместить ущерб. Он потерял работу, друзей и право распоряжаться чужими счетами. Но я не чувствовала радости.

Только тишину.

Через неделю после его задержания я вошла в нашу бывшую спальню. На полке лежала фотография с десятой годовщины свадьбы. Николай на снимке улыбался, обнимая меня за плечи.

Я сняла фотографию и убрала её в ящик.

Комната стала пустой.

Пустота оказалась не страшной.

Через два месяца я перекрасила стены в светло-оливковый цвет и устроилась бухгалтером в небольшую мастерскую возле набережной. По утрам я шла на работу пешком, покупала кофе у женщины с рыжим котом и больше не проверяла телефон каждые пять минут.

Светлана иногда заходила ко мне по вечерам. Мы пили чай на кухне, где раньше Николай морщился от запаха выпечки.

— Ты снова печёшь? — спросила она однажды.

— Только по субботам.

— Вишнёвый?

— Вишнёвый.

Я достала из духовки пирог. На ручку надела тот самый клетчатый прихваточный рукав с жёлтой грушей. Края у него обтрепались, но вышивка сохранилась.

Впервые я надела его не ради Николая.

Через пять месяцев выпал первый снег. Я сидела у окна, а шестилетний сын Марины, Егор, рисовал на кухонном столе. Марина иногда приводила его ко мне, пока работала. Мы не стали подругами, но научились разговаривать без злости.

Егор нарисовал дом, дерево и женщину в красном пальто.

— Это ты? — спросила я.

— Нет, это дом, который больше никого не боится.

Я не сразу смогла ответить.

— А женщина?

— Это ты. Ты держишь ключи.

Он протянул мне рисунок. Внизу кривыми буквами было написано: «Тётя Валя дома».

Я прижала лист к груди.

Через три недели пришло письмо от Николая. Не из тюрьмы — через адвоката. Внутри лежал только один лист.

«Я всё понял. Дай мне шанс увидеть тебя. Я могу измениться».

Я прочитала его дважды, затем позвонила Светлане.

— Что ответить?