ЧАСТЬ 4 — Я согласилась ухаживать за раненым главарём мафии ради просроченной аренды, но после одного моего слова его рука дрогнула

ЧАСТЬ 4

— Маша! — крикнула я и бросилась к окну.

Доминик оказался быстрее, чем можно было ожидать от человека с сорокаградусной температурой. Он схватил меня за локоть и оттащил от стекла.

— Не подходи к окну.

— Там моя дочь!

— Я знаю.

Внизу возле ворот стояла чёрная машина. Внутри никого не было видно, но задняя дверь была приоткрыта.

Телефон снова зазвонил.

— Возьмите трубку, — сказал Доминик.

— Вы с ума сошли?

— Если они хотят, чтобы ты услышала, значит, им нужно, чтобы ты испугалась. Пусть думают, что получилось.

Я приложила телефон к уху.

— Нора, — произнёс тот же голос, — у тебя десять минут. Принеси карту памяти к старой часовне у северной дороги. Одна. Иначе девочка исчезнет.

— Где Маша?

— Спроси у соседа, который сегодня утром открыл дверь незнакомцу.

Связь оборвалась.

У меня задрожали руки. Жёлтая звезда на термометре, которую Маша приклеила к моему медицинскому прибору, отразила свет настольной лампы.

— Я должна ехать.

— Нет.

— Это моя дочь.

— И именно поэтому ты не пойдёшь туда одна.

— Вы только что сказали, что я должна отвечать на звонок.

— Отвечать — не значит подчиняться.

Доминик нажал кнопку внутренней связи.

— Виктор, перекрой северную дорогу. Двое людей — к дому Норы. Узнайте, где её дочь.

Из динамика ответили:

— Уже проверяем.

— И вызовите врача.

Он убрал палец с кнопки и пошатнулся.

Я подхватила его под плечо.

— Сядьте.

— Не командуй.

— Тогда считайте это просьбой.

Он сел. Впервые за вечер выглядел не главарём, которого боялся весь город, а просто тяжело больным мужчиной, который слишком долго держался на одной силе воли.

Через семь минут позвонил Виктор.

— Девочка у соседки. Дверь заперта изнутри. С ней всё хорошо.

Я закрыла глаза. Воздух вышел из груди болезненным толчком.

— Мы нашли машину, — продолжил Виктор. — Пустая. Но внутри лежит диктофон.

Доминик посмотрел на меня.

— Принеси его.

Виктор поднялся в спальню через несколько минут. Он поставил на стол небольшой диктофон с поцарапанной крышкой.

— Там запись, — сказал он. — Включать?

— Да, — ответила я.

Из динамика раздался голос Лео:

— Нора должна поставить последний укол и уйти. Если она откажется, используйте дочь. Доминик всё подпишет, когда поймёт, что ему нечего терять.

Я услышала собственное имя и сжала кулаки.

Потом голос Лео продолжил:

— А если Росси выживет, запись о его признании отправится следователю. Все будут думать, что это его слова.

Доминик отвернулся.

— Вы слышите? — спросила я.

— Да.

— Это ваши люди?

— Были моими.

Он взял телефон и позвонил адвокату.

— Армандо, мне нужна защита для Норы Хейс и её дочери. Немедленно.

Послышался встревоженный голос.

— Доминик, тебе нельзя никому звонить. Полиция уже получила сведения о твоих счетах.

— Значит, начинай с них.

— Я не буду участвовать в новой войне.

— Это не война. Это признание.

— Если документы настоящие, тебе придётся сдаться.

— Мне придётся перестать прятаться за страхом.

Он положил трубку.

Я смотрела на него и не узнавала человека, который час назад направлял на меня оружие.

— Почему вы помогаете мне?

— Потому что ты спасла меня.

— Я сделала работу.

— Нет. Другие тоже могли сделать работу. Ты увидела то, что все остальные предпочли не замечать.

— И теперь я должна доверять вам?

— Нет. Ты должна доверять фактам.

На рассвете врач извлёк из раны заражённую ткань. Доминик пережил операцию. Лео арестовали у загородного моста, когда он пытался уехать с поддельными документами и деньгами.

Через два дня в отделении полиции Доминик услышал запись целиком.

Её включили в маленькой комнате с бежевыми стенами и жужжащим вентилятором. Лео сидел напротив него за столом, без пиджака. На запястьях блестели наручники.

— Ты сам это сказал, — произнёс Доминик.

— Это вырвано из разговора.

Следователь нажал кнопку, и голос Лео снова наполнил комнату:

— Я дождусь, когда он станет слабым.

Лео дёрнулся.

— Это не признание.

— Вот это и есть самое страшное, — спокойно сказал Доминик. — Ты слышишь себя и всё ещё думаешь, что тебя предали.

Лео впервые опустил глаза.

В тот же день следователь предъявил ему обвинения в отравлении, попытке убийства, подделке документов и организации покушения. Человека, заказавшего нападение, нашли по переводу, который Лео оставил в папке. Им оказался двоюродный брат Доминика, Маттео, считавший, что после смерти родственника получит контроль над его предприятиями.

Доминик передал полиции все счета и записи.

Это стало началом конца его прежней жизни.

Через неделю я вернулась домой за вещами. Комната Маши была почти пустой. На подоконнике лежал её рисунок: дом, солнце и две фигурки, державшиеся за руки.

Я забрала рисунок, коробку с карандашами и свои старые серебряные часы с треснувшим стеклом.

На стене остался светлый прямоугольник от фотографии, которую я сняла перед уходом. Больше там ничего не было.

Хозяин квартиры перестал звонить после того, как адвокат Доминика оплатил долг, но я не позволила ему купить нам новую жизнь. Я сняла маленькую квартиру в другом городе, рядом с поликлиникой, где требовалась медсестра для ночных смен.

Доминик предложил оплатить обучение Маши.

Я отказалась.

— Почему? — спросил он по телефону.

— Потому что помощь не должна превращаться в повод владеть чужой благодарностью.

После этого он предложил работу.

Я согласилась только на должность в благотворительной клинике, которую он открыл из денег, не связанных с преступными делами. Там не было охраны у дверей и людей, которые говорили шёпотом. Там пахло кофе, мылом и свежей краской.

Доминик приходил на перевязки дважды в неделю. Он всегда стучал.

Даже если дверь была открыта.

— Можно? — спрашивал он.

— Теперь можно.

Он учился жить без приказов. Я училась спать, не просыпаясь от каждого звука за окном.

Маша сначала боялась его. Потом перестала.

Однажды она протянула ему рисунок.

— Это вы стоите возле мамы, — объяснила она. — Но пистолета у вас нет.

Доминик долго смотрел на лист.

— Хороший рисунок.

— Я знаю, — серьёзно ответила Маша.

Прошло четыре месяца.

Наступил первый снег. Он лёг на ступени клиники тонким белым покрывалом, и я впервые не подумала о том, как холодно будет возвращаться домой.

У меня появилась привычка каждое утро проверять часы. Они по-прежнему отставали на семь минут.

Маша говорила, что их давно пора выбросить.

— Нет, — отвечала я. — Они напоминают мне, что время можно догнать.

Однажды вечером в почтовом ящике я нашла письмо от Лео. Его адвокат просил меня подписать заявление, будто запись была получена незаконно.

Внизу Лео написал от руки: «Ты могла бы жить богато, если бы не выбрала его сторону».

Я перечитала строку дважды.

Потом написала всего одно предложение:

«Я выбрала не его сторону, а правду».

Письмо я отправила обратно без объяснений.

Через несколько дней пришло сообщение от Доминика. Он просил встретиться у той самой часовни, куда меня пытались заманить.

Я не поехала.

Ответила спокойно:

— Если хотите поговорить, приходите в клинику. Там открытые двери.

Он пришёл на следующий день.

Мы сидели у окна, пока Маша раскладывала карандаши на полу.

— Я не знаю, кем буду дальше, — сказал Доминик.

— Это честнее, чем знать и заставлять всех подчиняться.

— Ты всё ещё не боишься меня?

Я посмотрела на его плечо. Шрам уже затянулся, но тонкая полоска уходила под ворот рубашки.

— Боюсь, — призналась я. — Просто теперь страх не решает за меня.

Он кивнул.

За окном снег становился гуще. Маша подняла голову и попросила меня посмотреть на новый рисунок.

На нём были наши часы — маленький круг с треснутым стеклом, а рядом стрелки, показывающие правильное время.

Я взяла рисунок, прижала его к груди и впервые за долгое время почувствовала не тревогу, а тишину.

Часы всё ещё отставали на семь минут.

Но я больше никуда не опаздывала.