Я запретил незнакомке приближаться к моим умирающим детям, но её первые слова заставили начальника охраны побледнеть

В тот день врач сказал мне, что мои шестилетние близнецы умрут через десять дней, а у главных ворот появилась женщина, знавшая об этом раньше меня.

Доктор Франклин Йейтс стоял в медицинском крыле моего дома, сжимая папку так крепко, что побелели костяшки его пальцев. За стеклом Джона и Блайт спали под белыми одеялами. Их лица стали почти прозрачными, а дыхание было таким слабым, будто каждый вдох приходилось вырывать у смерти.

— Мы исчерпали всё, что их организмы способны выдержать, Лоусон, — тихо сказал Йейтс. — Переливания больше не дают результата. Лечение тоже. Возможно, у нас осталось десять дней.

Я смотрел на маленькую ладонь Джоны, лежавшую поверх руки сестры, и не чувствовал холода от стекла под пальцами.

Десять дней.

Я привык покупать молчание, закрывать дороги, запугивать врагов и заставлять сильных людей опускать глаза. Но перед этой цифрой не работало ничего. Ни деньги. Ни оружие. Ни фамилия Мерсер.

— Вы уверены? — спросил я.

— Я хотел бы ошибаться.

— Тогда ошибитесь.

Доктор отвёл взгляд.

Я вошёл к детям в тринадцать минут четвёртого. На тумбочке стояла любимая жестяная карусель Блайт — маленький музыкальный домик с облупившейся золотой крышей. Когда-то она крутила её перед сном, пока Джона строил рядом гараж из деревянных кубиков. Теперь музыка молчала.

Джона открыл глаза.

— Папа, ты сегодня останешься?

— Конечно.

Блайт пошевелилась под одеялом.

— Если я уйду первой, Джона сможет пойти со мной?

Я едва не раздавил её пальцы своей рукой.

— Никто никуда не уйдёт, слышишь?

— Но мама ушла, — прошептала она.

Я закрыл глаза.

Женевьева умерла два года назад, и с тех пор дети почти не произносили её имя. Я похоронил жену под ледяным октябрьским дождём, не позволив себе ни слезы. Все решили, что я сильный. На самом деле я просто боялся, что если начну плакать, уже не остановлюсь.

В четыре часа мой начальник охраны Прескотт Хейл вошёл в кабинет. На его рукаве блестела капля дождя, хотя до двери было всего несколько шагов.

— Разведчики Кросби Вейна замечены у южной ограды, — сказал он. — И ещё кое-что.

— Говори.

— У ворот стоит женщина. Просит работу сиделки.

— Мы никого не нанимаем.

— Я ей это сказал.

— Тогда почему она всё ещё там?

Прескотт замолчал. Это было хуже любого ответа.

— Она утверждает, что знает о состоянии детей, — наконец произнёс он.

Я медленно поднялся.

— Кто ей рассказал?

— Она сказала, что никто.

— Откуда она знает?

Прескотт положил на стол фотографию с камеры наблюдения. Женщина стояла под ливнем, промокшая до нитки, без зонта и без багажа. В руках она держала только старую медную подвеску в форме полумесяца.

— Она просила передать вам одну фразу, — сказал Прескотт.

— Какую?

— «Женевьева не успела сказать ему правду».

У меня внутри всё оборвалось.

Я вышел в холл. За бронированным стеклом ворот незнакомка подняла лицо к камерам, словно видела меня сквозь стены.

— Приведите её, — приказал я.

— Лоусон, это может быть ловушка.

— Если она произнесёт имя моей жены ещё раз, я сам открою ворота.

Прескотт передал распоряжение по рации. Через минуту тяжёлые двери начали раздвигаться. Женщина вошла под свет фонарей, остановилась у мраморной лестницы и сжала медный полумесяц.

— Вы Лоусон Мерсер? — спросила она.

— Кто вы?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Меня зовут Мара Вейл. И если вы хотите, чтобы ваши дети дожили до следующей недели, вам нужно открыть папку, которую Женевьева спрятала от вас…

Её рука потянулась к кожаной сумке, и в ту же секунду за моей спиной хлопнула дверь медицинского крыла…

ЧАСТЬ 2

Её рука замерла на застёжке сумки, а из медицинского крыла донёсся резкий сигнал тревоги. Я бросился туда, забыв о Маре, охране и человеке, который мог годами охотиться за моей семьёй.

Джона лежала неподвижно. Блайт пыталась подняться, но трубка с лекарством натянулась и звякнула о металлическую стойку.

— Давление падает! — крикнула медсестра.

Я прижал ладонь к стеклу, пока врачи окружали моих детей. Карусель на тумбочке вдруг сама заиграла, и тонкая мелодия показалась мне издевательством.

— Папа! — выкрикнула Блайт.

Я ворвался внутрь.

— Я здесь, солнышко.

— Не уходи.

— Не уйду.

Через несколько минут показатели выровнялись. Доктор Йейтс снял очки и устало протёр переносицу.

— Нам нельзя больше ждать, — сказал он. — Если появится хоть какая-то возможность, мы должны использовать её немедленно.

Я повернулся к Маре. Она стояла в дверях, мокрые волосы прилипли к щекам, а медный полумесяц лежал на её ладони.

— Теперь говорите.

— Не здесь.

— Вы пришли в мой дом, назвали мою жену и заявили, что можете спасти детей. Вы будете говорить там, где я скажу.

— Тогда сначала позовите доктора Йейтса.

— Зачем?

— Потому что ваши дети умирают не только от болезни.

В комнате стало тихо. Даже Прескотт перестал дышать.

— Объясните, — потребовал я.

Мара раскрыла сумку. Внутри лежали три вещи: потрёпанная медицинская папка, маленькая стеклянная пробирка в защитном футляре и фотография Женевьевы, которой я никогда не видел.

На снимке моя жена стояла у окна незнакомой клиники. Рядом с ней была Мара, заметно моложе, но с теми же серыми глазами.

— Вы были знакомы? — спросил я.

— Мы были сёстрами.

Слово упало между нами тяжелее пистолета.

Я посмотрел на фотографию, потом на её лицо.

— У Женевьевы не было сестры.

— Так она говорила всем. Так велел наш отец. Он вычеркнул мою мать из семьи, когда узнал, что она родила дочь не от него.

— Почему я никогда вас не видел?

— Потому что Женевьева боялась, что вы узнаете, кем был ваш тесть. И потому что Кросби Вейн сделал всё, чтобы я исчезла.

Прескотт шагнул вперёд.

— Вейн? При чём здесь он?

Мара достала из папки лист с печатью лаборатории.

— Я была специалистом по пересадке костного мозга. Три года назад нашла редкий генетический профиль, полностью совместимый с Джоной и Блайт. Их образцы исчезли из реестра через сорок восемь часов.

— Кто удалил их? — спросил я.

— Руководитель клиники. Человек, которого финансировал Кросби Вейн.

У меня пересохло во рту.

— Вы утверждаете, что у детей был донор?

— Я утверждаю, что донор — я.

Йейтс резко поднял голову.

— Это невозможно. Мы проверяли семейный реестр.

— В семейном реестре меня нет.

Мара положила пробирку на стол.

— Здесь мой образец. Я принесла его не для того, чтобы вы мне поверили. Я принесла его, чтобы вы немедленно отправили его на независимый анализ.

Я смотрел на тонкое стекло и впервые за много лет почувствовал не ярость, а страх. Если она лгала, мои дети потеряют последние часы. Если говорила правду, кто-то сознательно позволил им умирать.

— Почему вы пришли только сейчас? — спросил я.

Мара сжала губы.

— Потому что Женевьева оставила мне сообщение. Оно должно было прийти после её смерти, но Кросби перехватил письмо. Я получила его три дня назад.

— Что в нём?

Она достала телефон и включила запись. Послышался голос моей жены, тихий, уставший, но unmistakably живой — голос, который я не слышал два года.

— Лоусон, если ты это слышишь, значит, я не успела всё исправить. Не верь заключению о моей смерти. Ищи под музыкальной каруселью детей…

Запись оборвалась.

Я побледнел.

— В карусели нет тайника, — прошептал я.

— Вы проверяли?

Я бросился к тумбочке. Медная крышка карусели была прикручена четырьмя крошечными винтами. Прескотт достал нож, но Мара остановила его.

— Нет. Если внутри то, что я думаю, вы должны вскрыть её при свидетелях.

— При каких свидетелях?

Она посмотрела на доктора Йейтса.

— При тех, кто ещё может понять, почему ваши дети умирали.

Йейтс медленно протянул руку к карусели. Его пальцы дрожали, когда он подцепил первый винт. Второй поддался сразу. На третьем в коридоре погас свет…

А затем из динамика системы безопасности раздался голос Кросби Вейна: «Лоусон, если Мара уже внутри, значит, ты наконец-то нашёл дверь, которую я так долго держал закрытой…»

ЧАСТЬ 3

Голос Кросби разнёсся по коридору, и все камеры одновременно повернулись к окну. Прескотт выхватил оружие, а я заслонил собой детей.

— Ты слышишь меня, Лоусон? — продолжал Вейн из динамиков. — У тебя десять минут, чтобы отдать женщину, иначе южная ограда исчезнет вместе с охраной.

— Он подключился к внутренней системе, — сказал Прескотт.

— Выключи звук.

— Не могу.

Мара не дрогнула. Она смотрела на карусель.

— Откройте её.

Йейтс выкрутил третий винт. Под крышкой оказался узкий отсек, обёрнутый детским рисунком. На бумаге были изображены два мальчика? Нет, два ребёнка держались за руки возле дома, а над ними Женевьева написала: «Для Лоусона, когда он перестанет воевать».

Внутри лежали карта памяти, сложенный лист и маленький ключ.

Я развернул письмо.

«Я не была больна, когда умерла. Мне ввели препарат, который остановил сердце. Если со мной что-то случится, проверь кровь детей и найди Мару. Она единственный человек, чьи клетки могут их спасти. Кросби знает. Он сделал это, чтобы забрать твой бизнес и заставить тебя подчиниться».

У меня задрожали руки.

— Это почерк Женевьевы, — сказал я.

Мара подключила карту памяти к планшету Йейтса. На экране появилось видео из лаборатории. На нём руководитель клиники передавал конверт человеку Кросби.

— Удалите совпадение, — говорил Вейн на записи. — Дети должны оставаться зависимыми от моего фонда.

— А если Мерсер узнает?

— Тогда его жена замолчит раньше.

В комнате повисла тишина.

Йейтс прикрыл рот ладонью.

— Господи… Я подписал заключение, не зная всей картины.

— Вы подписали отказ в пересадке, — ответила Мара. — И теперь ваши подписи спасут их или погубят.

— Сколько времени нужно на проверку? — спросил я.

— При таком совпадении пересадку можно начать через несколько часов.

— А если вы ошибаетесь?

Мара посмотрела на меня.

— Тогда вы потеряете меня. Но если мы ничего не сделаем, вы потеряете обоих.

Я кивнул.

— Берите кровь.

Она сама закатала рукав. На её запястье виднелся шрам от старой операции.

Через два часа независимая лаборатория прислала результат. Йейтс прочитал его вслух, и голос его сорвался:

— Совместимость девяносто девять целых восемь десятых процента. Донор подходит обоим детям.

Блайт заплакала, когда услышала слово «донор».

— Эта тётя теперь останется с нами?

Мара опустилась рядом с её кроватью.

— Если ты разрешишь.

— Разрешу.

Джона протянул ей руку.

— Вы похожи на маму.

Мара сжала его пальцы и отвернулась, чтобы никто не увидел слёз.

Я стоял у окна, когда телефон завибрировал. На экране высветился номер, который я не знал. Я ответил.

— Лоусон Мерсер? — спросил женский голос. — Меня зовут Эвелин Прайс. Я была адвокатом Женевьевы.

— Почему она не связалась со мной раньше?

— Потому что меня заперли в загородном доме Кросби на два года. Сегодня утром я сбежала.

— Что вам нужно?

— Предупредить вас: письмо — не единственное, что оставила ваша жена. Есть ещё завещание и запись, где она называет человека, приказавшего убить её. Но Кросби уже знает, что я иду к вам.

Я посмотрел на ворота. За ними в темноте двигались фары.

— Сколько у меня времени?

Эвелин ответила после паузы:

— До полуночи. А затем он предъявит документ, который превратит вас из владельца империи в подозреваемого в убийстве собственной жены…