ЧАСТЬ 4 — Я запретил незнакомке приближаться к моим умирающим детям, но её первые слова заставили начальника охраны побледнеть

ЧАСТЬ 4

До полуночи оставалось сорок семь минут.

Я положил трубку и посмотрел на Прескотта.

— Запирай дом.

— Уже.

— Нет. Открой северный коридор и выведи детей в подземную клинику. Никто не должен знать, где они будут.

— А вы?

— Я останусь здесь.

Мара резко повернулась ко мне.

— Вы не обязаны становиться приманкой.

— Если Кросби пришёл за документами, он поверит, что я один.

— Он убил Женевьеву.

— Именно поэтому я хочу, чтобы он заговорил.

Йейтс взял папку с результатами анализа.

— Пересадку начнём через час. Но если в доме будет бой, мы потеряем стерильность.

— Боя не будет, — сказал я.

Прескотт посмотрел на меня.

— Вы уверены?

— Нет.

Я впервые произнёс это вслух.

В полночь ворота раскрылись. Кросби вошёл без охраны, в чёрном пальто, с серебряной тростью и спокойной улыбкой человека, который заранее купил все выходы.

За ним шли двое мужчин.

— Лоусон, — сказал он. — Ты выглядишь хуже, чем я ожидал.

— А ты выглядишь так, будто пришёл не убивать, а просить.

Улыбка Кросби исчезла.

— Где Мара?

— С детьми.

— Тогда ты понимаешь, насколько всё просто. Отдаёшь мне карту памяти, подписываешь передачу компании и молчишь о смерти Женевьевы.

— Ты уже признался в её смерти.

Кросби рассмеялся.

— Кому? Стене?

Прескотт нажал кнопку на пульте. На стене включился экран.

На нём Кросби стоял в лаборатории и говорил: «Дети должны оставаться зависимыми от моего фонда». Затем запись продолжилась.

«Если Мерсер узнает, его жена замолчит раньше».

Кросби перестал улыбаться.

— Где ты это взял?

— Там, где ты спрятал правду.

— Это ничего не доказывает.

— Тогда послушай дальше.

На записи руководитель клиники спросил:

— А если она выживет?

Кросби ответил:

— Она не выживет. Я уже договорился с врачом.

В гостиной стало так тихо, что было слышно, как вода капает с его зонта на мраморный пол.

Кросби смотрел на экран, и я видел, как он впервые услышал собственный голос со стороны.

Не голос врага.

Свой голос.

— Выключи это, — прошептал он.

— Ты сам сказал, что стене это ничего не докажет.

— Лоусон, мы можем договориться.

— Нет.

— Твои дети умрут без меня.

— Уже нет.

В этот момент из подземного крыла позвонил Йейтс.

— Мы начали подготовку. Мара подходит идеально. Дети продержатся.

Кросби дёрнулся к двери.

Прескотт поднял оружие.

— Ещё шаг — и вы останетесь на месте.

Дверь открылась, и вошли Эвелин Прайс с двумя федеральными следователями. Она была бледной, худой, с синяком под левым глазом, но держалась прямо.

— Кросби Вейн, — сказала она, — вы арестованы за организацию убийства Женевьевы Мерсер, подделку медицинских документов, похищение и попытку шантажа.

Кросби повернулся ко мне.

— Ты не посмеешь.

— Я уже посмел.

Он попытался позвонить кому-то, но телефон выбили из его руки. Серебряная трость ударилась о пол и раскололась у основания.

Когда его выводили, он кричал, что я всё потеряю, что без него моя империя рухнет, что дети всё равно умрут.

Я не ответил.

Впервые его слова не управляли моей жизнью.

Через шесть часов началась пересадка.

Я сидел в коридоре клиники, сжимая медный полумесяц, который Мара отдала мне у ворот. Он оказался подвеской Женевьевы. Она носила её ещё до нашей свадьбы.

— Вы знали, что это её? — спросил я.

— Она дала мне половину медальона, когда мы были детьми. Вторую оставила себе.

— Почему вы не пришли раньше?

Мара долго молчала.

— Я пришла. Кросби нашёл меня раньше. У меня не было денег, документов и сил. Но когда я узнала о детях, мне стало всё равно, что со мной будет.

Я посмотрел на закрытую дверь операционной.

— Я должен был найти вас сам.

— Вы не знали, что искать.

Через девять часов Блайт первой открыла глаза.

— Папа?

Я наклонился к ней.

— Я здесь.

— Музыкальная карусель осталась?

— Осталась.

— Тогда всё хорошо.

Она снова уснула.

Джона проснулся вечером. Его голос был слабым, но в нём впервые за много месяцев появилась привычная упрямость.

— Я хочу есть.

Я засмеялся и заплакал одновременно.

— Что тебе приготовить?

— Макароны. И чтобы Блайт не забрала сыр.

Через три недели пустая детская комната перестала быть пустой.

Кровати всё ещё стояли рядом, но одеяла были сброшены на пол. На стене появились новые рисунки. На одном Джона изобразил огромный дом с кривыми окнами. На другом Блайт нарисовала четырёх людей, державшихся за руки.

Четвёртой была Мара.

Она осталась в Чикаго и возглавила медицинский фонд, который я создал в память о Женевьеве. Мы больше не говорили о власти. Не говорили о мести. Просто каждый день проверяли анализы детей и учились жить без ожидания плохих новостей.

Кросби признал вину через два месяца.

Его люди дали показания.

Руководитель клиники тоже подписал признание.

Эвелин получила защиту и уехала к сестре в другой штат. Перед отъездом она принесла мне последнюю вещь Женевьевы — небольшой деревянный футляр с выцветшей фотографией нашей первой зимы.

На фотографии я стоял рядом с женой, злой и промокший, а Женевьева смеялась, потому что снег попал мне за воротник.

— Она хотела, чтобы вы помнили себя таким, — сказала Эвелин.

— Каким?

— Живым.

Прошло семь месяцев.

В первый снег Джона и Блайт выбежали во двор без шапок. Мара кричала им вслед, а я держал в руках чашку остывшего чая и не мог перестать улыбаться.

— Папа! — крикнула Блайт. — Смотри, я сделала ангела!

Она упала в снег и раскинула руки.

Джона бросил в меня комок снега.

— Ты проиграл!

— Я даже не участвовал.

— Теперь участвуешь.

Я поставил чашку на подоконник и вышел к ним.

В тот вечер пришло сообщение с неизвестного номера.

«Лоусон. Я знаю, что сделал. Я могу вернуть тебе часть компании. Только дай мне поговорить с детьми».

Я смотрел на экран довольно долго.

Когда-то одно его слово заставило бы меня сорваться с места. Теперь я слышал только голос Блайт из соседней комнаты и смех Джоны в ванной.

Я написал ответ:

«Мои дети больше не должны ничего тебе. Не приходи».

Потом удалил сообщение и заблокировал номер.

Не из злости.

Из покоя.

Перед сном я завёл музыкальную карусель. Её облупившаяся золотая крыша блеснула под лампой, а мелодия поплыла по комнате, где мои дети наконец спали без боли.

Медный полумесяц лежал рядом с ней.

Теперь он больше не напоминал о смерти.

Он показывал дорогу домой.

И впервые я не боялся завтрашнего дня.