ЧАСТЬ 4

Я уставилась на деда.

— Кто?

Он не ответил сразу.

Марина взяла телефон Доминика и пролистала последние сообщения. Экран был разбит в углу, но слова читались ясно.

— Старшая администратор больницы, — сказала она. — Елена Морозова.

Управляющий Беннет побледнел.

— Это невозможно. Елена работает у нас двенадцать лет.

— Именно поэтому она знала, когда начнётся проверка, — ответил дед.

Он позвонил кому-то, коротко приказал проверить пропуска и отключил связь.

Через пять минут в коридоре раздался торопливый стук каблуков.

Елена появилась у стеклянных дверей с папкой под мышкой. Увидев охрану, она остановилась.

— Мне сказали, что здесь произошёл конфликт.

— Нет, — сказала Марина. — Здесь произошёл разговор о вашей переписке с Домиником.

Лицо Елены стало неподвижным.

— Я не понимаю.

Марина повернула к ней телефон.

На экране было сообщение: «Если дед Одри приедет, предупреди. Мне нужно время вывести остаток средств».

Елена попятилась.

— Он обещал вернуть мне деньги.

— За что? — спросил Беннет.

— Я только сообщала расписание проверок.

— И передавала ему копии заявок на закупки, — добавил дед.

Елена закрыла глаза.

В тот день я поняла: предательство редко приходит в одиночку. Оно приводит с собой тех, кто однажды решил, что чужая беда — удобная возможность.

Доминика увезли на допрос. Не в наручниках — пока. Но его телефон, счета и документы изъяли. Марина объяснила, что расследование займёт месяцы.

— А развод? — спросила я.

— Будет оспорен. Все дети и имущество защищены временным распоряжением.

— Я подписала бумаги.

— Вы подписали их в палате, после тяжёлой операции, под давлением и без полноценного объяснения. Это не конец вашей жизни, Одри.

Я посмотрела на стекло реанимации.

— Я знаю. Просто пока не понимаю, как жить дальше.

Дед сжал мою ладонь.

— По одному дню.

Позже следователь попросил меня прослушать запись полностью. Мы сидели в маленькой комнате возле кабинета управляющего. На столе стояли два бумажных стакана с остывшим чаем.

Из динамика снова прозвучал голос Доминика:

«Она ничего не заподозрит. Одри привыкла спасать меня. Подпишет всё, если сказать, что это ради детей».

Я закрыла глаза.

Он говорил обо мне так, будто меня не было. Будто я была не человеком, а дверью, которую можно открыть нужным ключом.

— Вы хотите остановиться? — спросил следователь.

— Нет.

Запись продолжилась.

«А если дед появится, скажу, что она сама распорядилась деньгами. В крайнем случае, выставлю её неуравновешенной после родов».

Я услышала собственный голос в памяти: «Мне нужна помощь».

И вдруг поняла, что всё это время боялась не его. Я боялась, что он убедит других не верить мне.

Но теперь его слова звучали сами по себе.

Их не нужно было объяснять.

Их нельзя было забрать обратно.

Через три дня я впервые вошла в комнату, которую мы готовили для близнецов. В углу стояли две кроватки, накрытые тонкими покрывалами. На комоде лежала музыкальная шкатулка в форме маяка. Я купила её в маленьком магазине у моря и каждую ночь заводила, представляя, как дети будут засыпать под тихую мелодию.

Теперь комната была пустой.

Доминик забрал свои вещи, но оставил фотографию с нашей свадьбы. На ней он улыбался, обнимая меня за плечи. Я перевернула снимок лицом к стене.

На крючке висело моё кремовое пальто. Воротник был растянут после Натали, а вышитые буквы Л и Х почти касались друг друга.

Я сняла его и отнесла в химчистку.

Лиам и Хлоя оставались в больнице семь недель. Я жила между креслом возле аппаратов, комнатой для матерей и автоматом с пресным кофе. Дед нашёл мне адвоката, отдельное жильё и няню на первые месяцы, но ни разу не пытался управлять моей жизнью.

Он только спрашивал:

— Ты сегодня ела?

И ждал ответа.

Доминик пытался вернуть контроль. Сначала звонил с неизвестных номеров.

— Одри, нам нужно поговорить.

— Нам нечего обсуждать.

Потом прислал цветы. Я отдала их медсёстрам.

Затем его адвокат предложил мировое соглашение: я отзываю заявления, а он «добровольно» отказывается от части имущества.

Марина даже не стала садиться.

— Передайте ему, что Одри больше не торгуется за право быть в безопасности.

Через месяц Доминик услышал собственные слова в суде. Следователь включил запись, а потом показал переводы, переписку Натали и документы о поддельных сертификатах.

Доминик сидел неподвижно.

Когда прозвучала фраза о детях, он впервые опустил глаза.

Суд арестовал его счета, имущество компании и квартиру. Елену уволили и привлекли к расследованию. Натали дала показания и уехала к сестре в другой город. Она родила мальчика раньше срока, но ребёнок выжил.

Я не чувствовала радости от чужого падения.

Только облегчение от того, что мне больше не нужно держать крышу над человеком, который сам поджигал дом.

Через четыре месяца после родов мы с детьми переехали в небольшой город у реки. У нас была светлая квартира, балкон с глиняными горшками и кухня, где каждое утро пахло овсяной кашей.

Лиам научился смеяться раньше сестры. Хлоя долго смотрела на его игрушки, а потом однажды потянулась к жёлтому деревянному кораблику.

Я начала работать удалённо в семейном бюро деда, но не заняла там высокую должность. Мне хотелось самой научиться снова доверять собственным решениям.

По вечерам я записывала расходы в тетрадь, складывала крошечные носки в одну корзину и проверяла дыхание детей, хотя врачи давно сказали, что опасность миновала.

В ноябре выпал первый снег.

Лиам прижался ладонью к стеклу. Хлоя спала у меня на руках.

— Это снег, — сказала я. — Он не остаётся навсегда, но всё меняет вокруг.

На следующий день пришло последнее сообщение Доминика.

«Я признал ошибки. Дай мне увидеть детей. Мы можем начать сначала».

Я прочитала его дважды.

Раньше я бы ответила сразу. Объяснила бы, попросила бы, попыталась спасти.

Теперь я положила телефон экраном вниз.

Через час написала одно сообщение:

«Дети будут видеть только тех, кто не представляет для них угрозы. Тебе я больше не верю».

Он позвонил.

Я не взяла трубку.