ЧАСТЬ 4 — Я привёл бездомную девочку в пустой дом, а мой брат увидел её за ужином и вдруг перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

…Я не успел спросить имя. Связь оборвалась.

В кабинете зазвонили сразу два телефона — мой и Виктора. Он посмотрел на экран, но не ответил.

— Кто это? — спросил я.

— Не знаю.

— Ты лжёшь.

Он отступил к окну.

Марко выхватил оружие и встал перед Лили.

— Все двери запереть, — приказал я.

Через минуту охрана сообщила, что у заднего входа обнаружен автомобиль без номеров. Внутри никого не было. На сиденье лежал только конверт из плотной кремовой бумаги.

На нём было написано моё имя.

Я не открыл его сразу. После всего, что произошло, любая бумага казалась мне ловушкой.

Виктор смотрел на конверт так, будто знал его содержимое.

— Это от него? — спросил я.

— Да.

— От кого?

— От человека, которому я задолжал.

— Что ты ему задолжал?

— Не деньги.

Я вскрыл конверт.

Внутри лежала фотография: Виктор стоял рядом с мужчиной в тёмном пальто у больницы. На обороте была дата — день, когда мне впервые сообщили о болезни. Мужчина оказался бывшим начальником службы безопасности нашего отца, Армандо Рицци. Все считали, что он умер за границей.

Под фотографией была короткая записка: «Он думает, что болезнь случайна. Спроси его о первой капельнице».

Я посмотрел на Виктора.

— Что произошло с моим лечением?

Он ничего не сказал.

Энрико резко побледнел.

— Доминик, я должен проверить все образцы.

— Почему?

— Потому что твой диагноз основывался на материалах, которые привёз Виктор.

Виктор бросился к двери, но Марко перегородил проход.

— Отойди, — сказал брат.

— Не сегодня.

Я позвонил следователю, а Энрико отправил кровь и снимки в независимую лабораторию. До утра мы сидели в гостиной, где Лили уснула на диване, обняв свой рюкзак.

На рассвете пришёл результат.

У меня действительно были опухоли. Но их размеры оказались вдвое меньше, чем указывалось в отчёте. Болезнь была тяжёлой, но не смертельной через месяц. Мне лгали, чтобы я отказался от лечения, подписал передачу компании и умер, не задавая вопросов.

Виктор услышал это в кабинете Энрико.

— Скажи ещё раз, — попросил он.

Энрико включил запись разговора. На ней был голос Виктора, записанный скрытым микрофоном в больнице.

— Ему осталось четыре недели. Когда он подпишет документы, я переведу деньги.

Виктор слушал самого себя.

Он слышал каждую интонацию, каждую паузу, даже тихий смех в конце.

— Я не помню, чтобы говорил это, — прошептал он.

— Но говорил, — ответил Энрико.

Виктор сел. Его плечи обмякли, будто из них вынули кости.

— Я хотел компанию, — сказал он. — Только компанию. Я не хотел твоей смерти.

— Ты купил ложный диагноз.

— Я испугался.

— Нет. Ты решил, что моя жизнь — удобная цена за твою власть.

Лили стояла в дверях.

— А я была частью сделки?

Виктор поднял на неё глаза.

— Я собирался забрать тебя, когда всё закончится.

— Когда дядя умрёт?

Он закрыл лицо руками.

Лили больше ничего не сказала.

В тот же день Виктора задержали. Следователи нашли счета Армандо Рицци, переводы владельцу грузовика и документы, подтверждающие подделку медицинских заключений. Сам Рицци пытался уехать из страны, но его арестовали в аэропорту.

Я не пошёл смотреть, как Виктору надевают наручники.

Мне было достаточно знать, что дверь, которую он годами запирал перед правдой, наконец открылась.

Через неделю мой адвокат принёс мне бумаги.

— Компания остаётся под вашим контролем. Но вам придётся дать показания.

— Дам.

— Виктор просит встречи.

— Нет.

— Он говорит, что хочет объясниться.

— Он уже объяснился. Запись всё сказала за него.

На следующий день я начал лечение. Оно оказалось тяжелее, чем обещал Энрико. Меня тошнило, я почти не спал, а иногда не мог подняться по лестнице. Но каждое утро Лили стучала в дверь и спрашивала:

— Вы сегодня будете есть?

— Если ты приготовишь свои ужасные блинчики.

— Они не ужасные. Они квадратные.

— Это не оправдание.

Она улыбалась, и я ел.

Через три месяца суд признал Виктора виновным в мошенничестве, подделке медицинских документов, похищении средств и организации покушения. Доказать, что именно он стал причиной аварии, оказалось сложнее, но его признание и записи Рицци закрыли все пробелы. Ему назначили долгий срок.

Я не чувствовал торжества.

В день вынесения приговора шёл первый снег. Я стоял возле суда, а Лили держала меня за руку.

— Ты рад, что он наказан? — спросила она.

Я посмотрел на белые хлопья на её волосах.

— Я рад, что он больше не может решать за нас.

— А ты всё ещё будешь жить?

— Да.

— Долго?

— Настолько долго, насколько смогу.

Она кивнула, будто этого ответа было достаточно.

Весной мы переехали из большого дома в небольшой светлый дом у реки. Я продал кабинет, где хранил оружие и старые счета, и устроил там комнату для Лили. На стене она повесила рисунок: трое людей стоят у жёлтого окна, а над ними летят бумажные самолёты.

Я перестал носить дорогие пальто. Начал ходить в продуктовый магазин сам. Научился различать её школьные тетради и каждую субботу готовил завтрак, даже если блинчики получались похожими на карты неизвестных стран.

Моё лечение продолжалось. Врачи говорили осторожно, но уже не шептались. Болезнь отступала.

Однажды вечером пришло письмо из тюрьмы.

Виктор написал, что скучает по дому, по нашей матери, по брату, которым мы когда-то были. Он просил позволить ему увидеть Лили и говорил, что теперь всё понял.

Я положил письмо на стол.

Лили читала его молча.

— Ты хочешь ответить? — спросил я.

Она покачала головой.

— Я не знаю, кто он для меня.

— Тебе не нужно решать сейчас.

— А потом?

— Потом тоже не нужно, если не захочешь.

Я написал Виктору всего одну строку: «Я не буду больше спасать тебя от последствий твоих решений».

И отправил письмо.

В тот вечер Лили нашла в шкафу свой старый рюкзак. Он всё ещё был потёртым, с жёлтой заплаткой в форме звезды. Она положила туда карандаши, яблоко и ключ от нового дома.

— Зачем тебе рюкзак? — спросил я.

— На всякий случай.

Я присел рядом.

— Здесь тебе больше не нужно убегать.

Она посмотрела на меня.

— Тогда пусть будет напоминанием.

Мы вышли на крыльцо. Река темнела за деревьями, а на ступеньку падали первые снежинки. Лили поставила рюкзак возле двери, не прижимая его к груди, не проверяя каждую минуту, не готовясь исчезнуть.

Я взял её за руку.

Дверь за нами осталась открытой.

Лили впервые не оглянулась.