ЧАСТЬ 4

Отец позвонил снова через три минуты.

Я не ответила.

Потом пришло сообщение: «Ты думаешь, Коул спасёт тебя? Он тоже подписал бумаги».

Полковник стоял напротив меня в кабинете следователей. Лампа над столом резала его лицо на две половины.

— Он пытается посеять сомнения, — сказал Коул.

— А если сомнения заслужены?

Коул снял стальное кольцо и положил его рядом с диктофоном.

— Я подписал отчёт о гибели группы. Это правда.

Я молчала.

— Мне сказали, что ты погибла. Харроу предъявил запись с твоим опознавательным жетоном и сообщил, что тело уничтожено пожаром. Я поверил ему, потому что боялся признать: отправил вас туда без проверки маршрута.

— Ты мог искать.

— Искал. Но искал там, где мне разрешали искать.

Он опустил глаза.

— А потом мне приказали закрыть дело.

На столе завибрировал телефон следователя. Новое сообщение пришло сразу на несколько адресов. В нём была фотография папки с моей фамилией и подписью отца.

Харроу, уже под охраной, снова пытался вернуть контроль.

Он звонил адвокатам, начальству, старым знакомым. Обещал деньги, должности и компромат. Один за другим люди переставали отвечать.

Его главный адвокат приехал к полуночи, но вышел из комнаты через семь минут.

— Я отказываюсь представлять вас, — сказал он.

— Ты не можешь меня бросить!

— Могу. И уже сделал это.

Харроу ударил ладонью по столу.

— Они все получили от меня деньги!

— Именно поэтому они сейчас разговаривают со следствием.

Когда его вывели из кабинета, он проходил мимо меня. На запястье у него блеснули те самые часы с царапиной в виде трёх линий.

— Ты разрушила всё, — прошипел он.

Я ответила спокойно:

— Нет. Я просто перестала держать это на себе.

Позже следователи включили полную запись с моего шлема.

Я сидела в соседней комнате, но слышала каждое слово через динамик.

— Группа вошла в ущелье, — говорила я на записи. — Западный проход заминирован. Запрашиваю отход.

Голос Харроу звучал в ответ:

— Оставайтесь на месте. Подкрепление уже идёт.

— Нас обстреливают!

— Приказ не обсуждается.

Потом был шум, крик, треск металла.

И его последняя фраза:

— Если Митчелл выйдет, уничтожьте всё, что она видела.

Я услышала собственный голос со стороны и впервые поняла, почему столько лет винила себя за то, что выжила.

В соседней комнате Коул тихо сказал:

— Остановите запись.

— Нет, — ответила я. — Пусть звучит.

Мой голос на старой записи дрогнул:

— Если кто-нибудь услышит это, передайте моей матери, что я не бросила их.

Я закрыла лицо ладонями.

В тот момент мне стало ясно: я всё это время пыталась доказать не отцу и не армии, что была права. Я пыталась доказать той двадцатитрёхлетней девушке в огне, что она не виновата.

На рассвете мы поехали в семейное поместье.

Дом стоял за двумя воротами, белый и холодный, словно музей чужой жизни. Отец ждал в библиотеке. На нём был безупречный костюм, но руки дрожали.

— Ты похожа на мать, — сказал он.

— Не начинай.

— Я не отдавал приказ убивать твою группу.

— Но ты знал о поставках данных.

Он отвернулся к окну.

— Я знал, что Харроу передаёт сведения. Думал, это защищает контракты компании.

— Ты позволил ему списать мою жизнь в расходы.

— Я думал, ты погибла.

— А когда узнал, что я жива?

Он не ответил.

Я заметила на столе старую фотографию. На ней мы с братом стояли у гаража, а у меня на запястье был красный шнурок.

— Ты нашёл меня семь лет назад, — сказала я.

Отец побледнел.

— Кто тебе сказал?

— Комната наверху. Ты запер её не ради памяти.

Я поднялась по лестнице. Под дверью пыли не было.

Замок открылся ключом, который отец носил на связке.

Внутри стояли коробки с моими вещами, вырезки из газет и письма, которые я отправляла домой, но никогда не получала ответа. На стене висела карта ущелья. На ней красным карандашом был отмечен маршрут отхода, о котором знала только моя группа.

А рядом лежал конверт с датой, поставленной через две недели после моей официальной смерти.

В нём был один лист: «Если Оливия вернётся, передайте ей правду. Я не смог остановить Виктора».

Подпись принадлежала моей матери.

Отец сел на край кровати.

— Она хотела рассказать тебе всё.

— Что с ней случилось?

— Она уехала. Я сказал всем, что она лечится.

— Ты и её заставил исчезнуть?

Он покачал головой.

— Она ушла сама.

Я посмотрела на пустую комнату. Здесь не было ни картины, ни дорогой мебели. Только детская полка, на которой остался один деревянный самолёт с отломанным крылом.

Мой брат сделал его мне, когда я впервые сказала, что хочу служить.

Я забрала самолёт.

Следствие длилось четыре месяца.

Харроу признал вину в обмен на сотрудничество, но это не вернуло погибших. Несколько руководителей компании отца потеряли должности, контракты и свободу. Сам отец не оказался за решёткой: его показания помогли раскрыть сеть, но компания всё равно распалась, а он продал дом и уехал из страны.

Я не праздновала.

В день, когда суд огласил решение, я была в маленьком кабинете на новой военной базе и подписывала документы о возвращении на службу.

Полковник Коул вошёл без стука.

— Можно?

— Заходи.

Он положил на стол восстановленный знак «Гадюки». Татуировку мне не приказали удалять.

— Тебе предлагают должность инструктора, — сказал он.

— Я не хочу, чтобы новобранцы боялись меня.

— Тогда научи их не бояться правды.

Через две недели я переехала в город у моря. Сняла небольшую квартиру над пекарней. По утрам просыпалась от запаха корицы, а не от криков по рации.

Я стала обучать молодых кадетов ориентированию и первой помощи.

На стене у меня висела карта без красных отметок.

На подоконнике стоял деревянный самолёт.

По вечерам я звонила матери. Сначала мы говорили осторожно, будто ходили по тонкому льду. Потом она приехала ко мне и принесла старую коробку с фотографиями.

Через несколько месяцев у меня появился сын — не мой по крови, но мой по жизни. Это был девятилетний Томас, сын погибшего напарника из той группы. Его тётя больше не могла о нём заботиться, и я оформила опеку.

Однажды в ноябре он сидел на кухонном полу и рисовал плац.

— Почему здесь все стоят ровно? — спросил я.

— Потому что так солдаты не теряются.

— А если кто-то упадёт?

Томас поднял голову.

— Тогда остальные остановятся и помогут.

Я долго смотрела на его рисунок.

— Это хорошее правило.

— Ты его придумала?

— Нет. Просто слишком поздно его поняла.

Первый снег выпал в декабре. Мы вышли во двор, и Томас пытался поймать снежинки языком. На моей руке всё ещё был красный шнурок. Он выцвел почти до розового, но я не снимала его.

В тот вечер пришло сообщение от отца.

«Я продал всё. Начинаю сначала. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить, я буду ждать».

Следом пришло второе:

«Я горжусь тобой».

Я прочитала оба сообщения и положила телефон экраном вниз.

Томас стоял у окна.

— Ты не ответишь?

— Не сегодня.

— А потом?

Я завязала узел на красном шнурке, который начал распускаться.

— Может быть, когда-нибудь. Но прощение не обязано быть дверью обратно.

Он кивнул, словно понял больше, чем мог объяснить.

Утром я снова поехала на базу в своём старом пикапе. Краску так и не перекрасила. Грязные колёса, скрип двери и рюкзак с одним ремнём остались со мной.

Только теперь, когда я входила на плац, никто не смеялся.

Не потому, что увидел татуировку.

А потому, что я больше не пыталась доказать, кому принадлежу.

Перед занятием я заметила у ворот новенькую кадетку. Она стояла в слишком больших ботинках и держала рюкзак, который вот-вот должен был порваться.

Кто-то уже засмеялся.

Я подошла к ней.

— Вставай рядом со мной.

Она испуганно посмотрела на мой красный шнурок.

— Я не уверена, что справлюсь.

— Никто не уверен в первый день.

— А если я упаду?

Я посмотрела на строй, на мокрый песок и на деревянный самолёт, который носила в кармане вместо талисмана.