ЧАСТЬ 4 — Мачеха заперла меня в спальне с богатым партнёром, но после моего побега водитель чужой машины внезапно побледнел

ЧАСТЬ 4

Матвей не успел договорить.

Сирены уже приближались к лесной дороге.

Он снова посмотрел на фотографию, потом на меня.

— Здесь написано имя Артура Амброуза.

Я почувствовала, как внутри всё оборвалось.

— Он был защитником моего отца?

— Не совсем. Ваш отец назначил его временным советником семьи. А потом, судя по письму, понял, что Артур работает на Изабель.

— И всё равно оставил его рядом?

— Он собирал доказательства.

Матвей открыл дверь машины. В салон ворвался запах мокрой земли и холодного железа.

Полицейские уже окружали внедорожник. Один из мужчин лежал на капоте, другой стоял на коленях у дерева, а третий кричал, что у него нет оружия.

— Елена Варгас? — спросила женщина-полицейская.

Я кивнула.

— Вы в безопасности. Мы отвезём вас в больницу.

Я посмотрела на Матвея.

— А Изабель?

— Её задержат в доме, — ответила полицейская. — Там уже находится следственная группа.

Впервые за много часов я позволила себе поверить, что не услышу её голос за дверью.

Но Матвей не выглядел успокоенным.

— Что ещё в письме? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

— Ваш отец написал, что доверял только одному человеку. Себе.

Несмотря на страх, я почти улыбнулась.

— Очень похоже на него.

— А ещё он оставил инструкции на случай, если вы окажетесь в опасности. Согласно им, вы должны не просто получить имущество. Вы должны передать следствию всю финансовую переписку компании.

— Чтобы Изабель не смогла уничтожить документы?

— Чтобы никто не смог.

В больнице пахло антисептиком и горячим молоком из автомата. Было около четырёх утра. Медсестра обработала мне рассечённую стопу, а врач осмотрел синяк на лице.

Я сидела на краю койки и держала в руках серебряный браслет. Один колокольчик был погнут, но всё ещё звенел при каждом движении.

Изабель позвонила через час.

Я не хотела брать трубку.

Матвей ответил вместо меня и включил громкую связь.

— Елена, — сказала она. Голос был хриплым, но в нём уже возвращалась привычная властность. — Ты не понимаешь, что делаешь. Это семейное дело.

— Семейные дела не решают кулаками и запертыми дверями, — сказала я.

Она замолчала.

— Я дала тебе дом.

— Вы забрали мой дом.

— Я кормила тебя двадцать лет.

— И каждый год записывали расходы на отдельный счёт, чтобы однажды потребовать с меня плату.

На другом конце послышался резкий вдох.

Матвей положил передо мной распечатку банковских переводов. Изабель перечисляла деньги с корпоративных счетов на личные счета, а в назначении платежей писала: «расходы на содержание Елены».

— Ты неблагодарная девочка, — прошипела она.

Я закрыла глаза.

Раньше от этой фразы я бы съёжилась.

Теперь она звучала пусто.

— Я больше не буду вас спасать, — ответила я.

Матвей выключил связь.

Через два дня Изабель попыталась сменить адвоката и объявить меня психически нестабильной. Но адвокат, которого она наняла, отказался от дела, когда увидел запись с камер и банковские документы.

— Я не стану представлять человека, который пытался уничтожить доказательства, — сказал он ей в коридоре суда.

Изабель впервые услышала собственные слова со стороны.

Следователь включил запись в комнате для допросов.

Её голос разнёсся по стенам:

— После сегодняшней ночи она будет слишком напугана, чтобы спорить.

Изабель сидела напротив стола, сцепив руки.

— Это вырвано из контекста, — сказала она.

— В каком контексте вы запирали двадцатичетырёхлетнюю женщину с человеком, который собирался получить её акции? — спросил следователь.

— Она сама всё придумала.

— Тогда почему вы приказали водителю искать её до рассвета?

Она не ответила.

— И почему перевели деньги с её счетов за час до того, как заперли её в спальне?

Лицо Изабель стало белым.

Я стояла за стеклом и слышала каждое слово.

Мне хотелось плакать.

Не от жалости к ней.

От того, что я столько лет думала: если буду добрее, тише и терпеливее, она однажды станет моей семьёй.

Но семья не заставляет тебя платить за право жить.

Артура нашли в клинике, куда он приехал лечить рассечённую руку после погони. Он пытался утверждать, что просто хотел поговорить со мной, но запись и сообщения Изабель говорили обратное.

В его телефоне нашли переписку о продаже моих акций и поддельные медицинские заключения.

Он перестал улыбаться, когда увидел снимок своего сообщения: «После полуночи она подпишет всё».

— Это не мой номер, — сказал он.

Следователь положил перед ним распечатку детализации звонков.

— Ваш номер. Ваш телефон. Ваш голос.

Артур опустил глаза.

Доказательства больше не нуждались в моих слезах.

Через месяц суд запретил Изабель приближаться ко мне и к компании. Артуру предъявили обвинения в участии в мошенничестве и незаконном удержании человека. Изабель потеряла контроль над счетами, домом и фирмой, которую годами называла своей.

Я не пошла на заседание по поводу её имущества.

Мне больше не нужно было видеть, как рушится её жизнь.

Достаточно было перестать поддерживать её руками.

Пустота пришла не сразу.

В первую неделю я просыпалась от каждого хлопка двери.

Во вторую проверяла замок по три раза.

В третью смогла спать с открытым окном.

Изабель оставила мне комнату такой, какой она была в ту ночь. На туалетном столике лежала моя фотография в рамке, перевёрнутая лицом вниз. На полу стояла одна туфля — та, которую я потеряла, когда выбегала из усадьбы, а потом её нашли возле теплицы.

Я забрала только фотографию.

Туфлю оставила.

Мне не хотелось больше собирать прошлое по кускам.

Письмо отца Матвей передал мне в небольшом кабинете, который мы оборудовали в новой квартире.

— Вы можете прочитать его одна, — сказал он.

— Останьтесь.

Он сел напротив.

В письме отец написал, что знал: Изабель пытается изолировать меня. Он боялся, что если открыто выступит против неё, она ускорит свой план. Поэтому спрятал документы у Матвея и попросил ждать, пока мне исполнится двадцать четыре года или пока возникнет угроза жизни.

В конце было всего две строки.

«Елена, если ты читаешь это после побега, значит, ты уже сделала самое трудное. Не возвращайся туда, где тебя убедили, что любовь нужно оплачивать страхом».

Я плакала тихо.

Матвей не пытался меня утешить.

Просто оставался рядом.

Через четыре месяца я переехала в небольшой город у реки и открыла службу помощи женщинам, которых заставляли подписывать документы под угрозами. Компания отца теперь работала под независимым управлением, а часть прибыли шла в фонд защиты пострадавших.

Я научилась вести переговоры, проверять счета и не извиняться за то, что задаю вопросы.

По утрам я пила кофе у окна.

По вечерам разбирала письма и слушала, как за стеклом проезжают автобусы.

Матвей иногда приезжал по делам. Он больше не говорил со мной как с наследницей, а я больше не смотрела на него как на спасителя.

Мы просто стали людьми, которые однажды встретились на мокрой дороге и не прошли мимо.

Однажды зимой ко мне пришла дочь моей соседки, семилетняя Мила. Она принесла рисунок: дом, жёлтые окна, дерево и маленькую фигуру в серебряном платье.

— Это вы? — спросила я.

— Да. Вы выбежали из темноты, а потом нашли свой дом.

Я прижала рисунок к груди.

— Кто тебе это рассказал?

— Никто. Я сама так придумала.

Дети иногда видят правду без доказательств.

Через полгода пришло сообщение от Изабель.

«Я изменилась. Мы обе совершили ошибки. Позволь мне объяснить всё лично».

Я долго смотрела на экран.

Раньше я бы ответила сразу. Позвонила бы. Начала бы оправдываться.

Теперь написала только:

«Я не хочу встречаться. Прошу больше мне не писать».

И заблокировала номер.

Без злости.

Без дрожи.

Просто закрыла дверь.

В тот вечер выпал первый снег. Я достала из ящика тот самый серебряный браслет. Один колокольчик был погнут после погони, но Матвей помог починить крепление.

Я застегнула его на запястье и вышла на балкон.

Снег ложился на перила, на крыши и на пустую улицу. Ветер качнул мою руку, и маленький колокольчик тихо звякнул.

Когда-то этот звук означал, что за мной идут.

Теперь он означал, что я свободна.