ЧАСТЬ 4

Я не ответила на звонок.

Сразу после этих слов я включила запись разговора и передала телефон сержанту Хадсону.

— Он знает о решении суда, — сказала я. — И угрожает ребёнку.

— Вы правильно сделали, что не поехали одна.

Даниэль сидел на пластиковом стуле у стены. Его лицо стало пустым.

— Я не подписывал никакого решения, — сказал он.

— Тогда кто это сделал? — спросил сержант.

Даниэль провёл ладонями по лицу.

— Мой адвокат… Марк Вейл. Мать наняла его ещё до рождения Лили.

— Зачем?

— Чтобы оформить временную опеку, если Эмили окажется… нестабильной.

Я почувствовала холод в пальцах.

— Ты всё это время готовил документы против меня?

— Я не думал, что они понадобятся.

— Но позволил матери ударить меня и обвинить в падении дочери.

Он не ответил.

Через десять минут в больницу приехала женщина-адвокат, которую сержант вызвал для моей защиты. Её звали Анна Морозова. Она поставила на стол кожаную папку и сразу посмотрела мне в глаза.

— Эмили, я просмотрела запись. Сейчас главное — не подписывать ничего, что принесёт адвокат вашего мужа.

— Он сказал, что у него есть решение суда.

— У него может быть только заявление. Ночью никакая бумага не отменяет медицинскую необходимость и безопасность ребёнка.

Дверь открылась.

Вошёл Марк Вейл, высокий мужчина с мокрым от дождя пальто. В руке он держал папку.

— Госпожа Миллер, я пришёл обсудить передачу ребёнка отцу.

Анна встала.

— Вы пришли в отделение интенсивной терапии без уведомления защитника матери. Выйдите.

— У меня есть нотариальное согласие Даниэля.

— У вас есть подпись человека, чья мать находится под подозрением в покушении на младенца.

Марк замер.

Потом повернулся к Даниэлю.

— Мы обсуждали, что ситуация не должна выйти из-под контроля.

Сержант медленно поднял голову.

— Вы только что сказали «мы»?

Адвокат побледнел.

— Я имел в виду юридическую команду.

— Тогда вы не против повторить это под запись?

— Нет.

Он развернулся к двери.

— Я отказываюсь от дальнейшего представления интересов Даниэля Миллера до выяснения обстоятельств.

Марк ушёл.

Даниэль смотрел ему вслед, будто последняя опора исчезла прямо на глазах.

— Эмили, пожалуйста. Я могу всё объяснить.

— Объясни, почему в сообщениях написано, что после моего признания ты получишь доступ к фонду.

— Я не знал, что мать украла деньги.

— Но знал, что собираешься объявить меня опасной.

Он молчал.

Сержант включил запись из коридора. На экране появились мы втроём. Патрисия кричала, я просила вызвать скорую, а Даниэль стоял неподвижно.

Потом прозвучал его собственный голос:

— Эмили, сейчас не время выяснять отношения.

Он услышал себя со стороны.

У него задрожали губы.

— Я… я был в шоке.

— Нет, — сказала я. — Ты боялся не за Лили. Ты боялся за последствия.

В тот же день Патрисии предъявили обвинение в причинении тяжёлого вреда ребёнку и попытке воспрепятствовать расследованию. Даниэля задержали не за сам удар, а за сговор, подделку документов и попытку незаконно получить опеку над дочерью. Он звонил мне из комнаты для задержанных шесть раз.

Я не ответила ни разу.

Лили провела в больнице двадцать три дня. Врачи не обещали, что она будет ходить и говорить как прежде, но однажды утром она сжала мой палец.

Совсем чуть-чуть.

Я заплакала так, будто впервые за месяц получила разрешение дышать.

Через неделю после выписки я вернулась в дом Патрисии за вещами. В детской стояла пустая кроватка. На полке лежала фотография Даниэля, которую я когда-то поставила рядом с книгами. Я сняла её и положила в коробку, не разбив и не оставив.

На полу возле кроватки обнаружился крошечный деревянный колокольчик. Он оторвался от носочка Лили во время падения. Я подняла его и долго держала в ладони.

Дом был тихим.

Впервые эта тишина не пугала меня.

Через три месяца суд утвердил единоличную опеку надо мной и Лили. Патрисия получила срок, а украденные деньги вернули после ареста её счетов. Даниэль подписал отказ от претензий на фонд и согласился на встречи с дочерью только под наблюдением специалистов.

Я не почувствовала радости.

Только усталость, которая наконец начала отпускать.

Мы переехали в небольшой город у реки. Я устроилась администратором в детскую клинику, где научилась отличать плач от боли и плач от обычного голода. По утрам я заваривала чай, открывала окно и слушала, как внизу проезжают первые автобусы.

Лили росла медленно, но упрямо. Она любила жёлтые чашки, засыпала только под шум дождя и рисовала толстыми восковыми мелками. На её первом рисунке после больницы были две фигуры: большая и маленькая, взявшиеся за руки.

— Это мы? — спросила я.

Лили кивнула.

— А где папа?

Она долго думала и нарисовала рядом маленькую точку.

— Там, — сказала она.

Я не стала уточнять где.

Зимой выпал первый снег. Я застегнула на Лили пуховый комбинезон и положила в карман деревянный колокольчик. Он больше не был частью носочка. Я привязала его к мягкой ленте, чтобы он звенел на прогулке и напоминал мне не о падении, а о том, что мы обе остались живы.

В тот вечер пришло сообщение от Даниэля.

«Я изменился. Дай мне шанс увидеть вас. Я продал машину и вернул всё, что мог. Патрисия разрушила нашу семью, но мы можем начать сначала».

Я прочитала его дважды.

Потом написала: «Лили будет в безопасности. Нашей семьи больше нет. Я не вернусь к человеку, который молчал, когда ей нужна была защита».

Он ответил почти сразу:

«Ты наказываешь меня».

Я посмотрела на дочь. Она сидела на ковре и строила башню из деревянных кубиков. Один кубик падал, другой вставал сверху.

Я написала последнее сообщение:

«Я не наказываю тебя. Я просто больше не спасаю от последствий твоего выбора».

И заблокировала номер.

Лили подняла голову.

— Мама, слышишь?