ЧАСТЬ 4

Имя адвокат произнёс тихо, но я услышала его.

Говард Прайс.

Семейный нотариус.

Тот самый человек, который заверил бумаги о продаже доли Роберта за два дня до его смерти.

Ава схватила телефон со стола.

— Говард, немедленно приезжай.

В трубке ответили не сразу.

— Мисс Ковингтон, я больше не ваш представитель.

— Ты не можешь бросить меня сейчас.

— Могу. И уже сделал это.

— Я заплачу вдвое.

— Дело не в деньгах. Я только что получил повестку.

Связь оборвалась.

Ава смотрела на погасший экран, будто он предал её лично.

Закари взял со стола папку.

— Где договор продажи?

— В сейфе, — сказала она.

— Открой его.

— Ты не имеешь права приказывать мне в моём доме.

— А ты больше не имеешь права прятать документы моего отца.

Он вызвал управляющего и приказал опечатать кабинет. Через десять минут в особняк приехали сотрудники прокуратуры. Гости один за другим покидали зал, стараясь не смотреть на Аву. На белой скатерти остались следы красного вина, похожие на маленькие раны.

Я стояла у окна, пока следователь просматривал запись на диктофоне.

— Это ваш голос? — спросил он Аву.

— Я не помню этот разговор.

— Но вы его слышите.

Он снова включил запись.

«Пригласите её. Пусть все увидят, кем она является».

Ава слушала собственный голос со стороны.

Сначала она пыталась усмехаться.

Потом перестала.

На третьем прослушивании её лицо стало пустым. Она услышала не угрозу, не вырванную фразу, а себя — спокойную, уверенную, жестокую. Женщину, которая считала унижение развлечением.

— Я просто хотела пошутить, — сказала она.

— Тогда почему вы платили архивариусу? — спросил следователь.

Она не ответила.

Закари подошёл к ней.

— Ты говорила, что отец не оставил никаких распоряжений.

— Я думала, что защищаю тебя.

— Ты заставила меня жить внутри лжи.

— Я дала тебе всё.

— Кроме правды.

В полночь меня попросили осмотреть комнату, которая когда-то принадлежала Роберту. Она находилась в конце коридора, за дверью с потускневшей латунной ручкой. Там сохранились письменный стол, карта Монтаны и семейные фотографии.

На каминной полке стоял снимок, которого я никогда не видела: молодой Роберт держал на руках младенца, а рядом стоял мой дедушка Эдвард. На обороте было написано: «Моей маленькой Лизе. Когда-нибудь ты узнаешь, как сильно я тебя любил».

Я коснулась стекла.

Три года я думала, что ищу право войти в эту комнату.

Оказалось, я искала человека, который уже ждал меня здесь.

Утром счета Авы заморозили. Ей предъявили обвинения в подделке документов, сокрытии наследственных сведений и давлении на архивного служащего. Суд позже определил, что доля Роберта должна быть разделена между его детьми, а незаконные сделки признал недействительными.

Но для меня самым тяжёлым оказался не суд.

Через две недели я вернулась в особняк за вещами. В семь утра дом был непривычно тихим. В комнате для персонала больше не стояли мои ведра, щётки и бутылки с чистящим средством.

На крючке висел мой старый синий фартук.

Я сняла его и достала из кармана медный жетон в форме восьмиконечной звезды. За три года он стёр ткань вокруг кармана и оставил на ней тёмный след.

Закари ждал у лестницы.

— Я не знал, что сказать, — признался он.

— Тогда не говори.

— Я хочу, чтобы ты осталась. Не как работница.

— Я знаю.

— Как сестра.

Я посмотрела на него. Он держал фотографию отца, сжимая её так крепко, что побелели пальцы.

— Мне нужно время.

— Я подожду.

Я забрала фартук и вышла через главный вход.

Через три месяца я переехала в маленький дом у реки Камберленд. Мы с Закари встречались по воскресеньям. Иногда говорили о Роберте, иногда молчали. Он научился готовить мой любимый кукурузный хлеб и каждый раз пересаливал его.

— Это семейный рецепт? — спросила я однажды.

— Нет. Семейная ошибка.

Я рассмеялась впервые без усилия.

Дедушка приезжал в ноябре. Он привёз старый деревянный ящик, в котором хранились письма Роберта. Мы сидели на веранде, и первый снег ложился на перила тонкими белыми линиями.

— Ты получила то, за чем ехала? — спросил он.

Я посмотрела на свой новый кабинет. Я открыла небольшую службу уборки и наняла шесть женщин, которым раньше никто не давал шанса. На стене висел рисунок, который оставила дочь Марты: дом с зелёной дверью и двумя людьми по обе стороны порога.

— Нет, — ответила я. — Я получила больше.

— Что именно?

— Возможность больше ничего не доказывать.

В декабре пришло сообщение от Авы. Её дело ещё рассматривалось, но суд разрешил ей временно пользоваться телефоном.

«Я знаю, что причинила тебе боль. Вернись. Мы можем всё исправить. Ты всё-таки моя дочь по закону этой семьи».

Я перечитала сообщение дважды.

Потом написала: «Я не вернусь в дом, где меня приглашали только для смеха. Но желаю вам научиться жить с правдой».

Я не добавила ничего.

Через минуту пришёл новый ответ.

«Ты всегда была неблагодарной».

Я удалила его.

Не заблокировала сразу. Просто позволила словам исчезнуть, как исчезает след на мокром стекле.