ЧАСТЬ 4

Человек в аэропорту появился через семь минут.

Он шёл быстро, прижимая к груди папку, и всё время оглядывался. На нём был тёмный плащ, а в руке он держал телефон с треснувшим экраном.

— Это вы Лена Гартвелл? — спросил он.

— Да.

— Меня зовут Артём Савин. Я помощник адвоката Престона.

Павел встал между нами.

— Вы не имеете права приближаться к моей клиентке без предупреждения.

Артём тяжело дышал.

— Я пришёл не за ней. Я пришёл отказаться от дела.

Нора крепче обняла Софию за плечи.

— Какого дела? — спросила я.

Артём открыл папку.

— Престон нанял меня подготовить заявление о незаконном вывозе детей. Он утверждал, что вы похитили девочек сразу после развода.

— Но в соглашении дети остаются со мной.

— Я знаю. Поэтому отказался подписывать документы.

Он достал распечатку и положил её на кресло.

— Он также просил включить в заявление выдуманные факты: будто вы страдаете от нервного расстройства, будто собирались исчезнуть и будто девочки боятся вас.

Я посмотрела на лист.

Там стояло моё имя.

Рядом — слова, которые никогда не были произнесены.

— Почему вы передумали? — спросила я.

Артём опустил глаза.

— Потому что вчера услышал его разговор с отцом. Он сказал: «Если Лена уедет, мы сделаем её виноватой. Никто не станет разбираться».

Павел включил свой телефон.

— У нас есть эта запись.

Артём кивнул.

— Теперь есть и у меня. Я не хочу участвовать в этом.

Телефон Норы завибрировал.

Сообщение пришло от Престона: «Немедленно вернись. Я всё исправлю. Бриель лгала, но ты не имеешь права забирать моих детей».

Я перечитала фразу.

Ещё час назад он называл девочек помехой.

Теперь они внезапно стали его детьми.

— Он уже знает, что мы в аэропорту? — спросила я.

Павел взглянул на время сообщения.

— Скорее всего, его кто-то предупредил.

Нора сжала руль чемодана.

— Мы можем отменить вылет.

— Нет, — сказала я.

— Лена…

— Мы не убегаем. Мы уезжаем по закону.

В это время в клинике Престон стоял напротив большого экрана.

Доктор Воронцов снова включил запись.

На ней звучал голос самого Престона.

«После рождения мальчика я продам дом. Лена заберёт девочек, а родители наконец перестанут называть меня неудачником».

Он слушал молча.

Эвелин плакала, прижимая ладонь ко рту.

— Ты это сказал? — спросила она.

Престон не отвечал.

На записи его отец смеялся.

«Главное — сын. Девочки ничего не решают».

Теперь Престон услышал эти слова со стороны. Не как часть разговора, который можно оправдать злостью, а как голос человека, которым он стал.

— Вы не можете использовать частную запись, — резко сказал он.

— Она сделана домашней камерой в вашем доме, — ответил доктор. — И подтверждает ваши намерения.

— Где Лена?

— Не знаю, — сказал Павел по телефону, когда Престон позвонил ему.

— Вы обязаны сказать!

— Нет. Но я обязан предупредить вас: если вы продолжите распространять ложь, я сам передам материалы в органы опеки.

— Вы мой адвокат.

— Уже нет.

Престон замолчал.

Это был первый человек за день, который не пытался его успокоить.

В аэропорту объявили посадку.

Мия подошла ко мне с бумажной звездой в руках.

— Мама, а папа тоже поедет?

Я присела перед ней.

— Нет, милая.

— Он нас не любит?

Вопрос оказался тяжелее всех обвинений.

Я взяла её ладони в свои.

— Он любит вас настолько, насколько пока умеет. Но любовь — это не только слова. Это когда приходят на праздник, помнят о страхах и не заставляют детей чувствовать себя лишними.

София нахмурилась.

— Мы лишние?

— Никогда.

Я прижала обеих к себе.

— Вы не были лишними ни одного дня.

Через три часа мы приземлились в приморском городе, где я сняла небольшую квартиру над булочной. В окнах пахло корицей, под домом звенел трамвай, а в прихожей стояли три чемодана, которые казались началом целой жизни.

Первую неделю я почти не спала.

Престон звонил по двадцать раз в день.

Сначала он требовал.

Потом обвинял.

Потом просил.

— Просто дай мне увидеть девочек, — говорил он.

— Ты можешь увидеть их через установленный порядок, — отвечала я.

— Я их отец.

— Тогда веди себя как отец.

Он молчал.

Судебное заседание состоялось через месяц.

В зале пахло деревянными панелями и пылью от старых папок. Престон сидел рядом с новым адвокатом, но тот почти не смотрел на него. Бриель пришла отдельно, в светлом пальто, без прежней уверенной улыбки.

Судья выслушала записи, заключение врача, данные страховой компании и показания Артёма.

Затем включили видео из дома.

Престон услышал себя снова.

«Девочки ничего не решают».

Он опустил голову.

Я смотрела на его руки. Когда-то они держали Мию на первом школьном празднике. Когда-то поправляли Софии одеяло. Теперь пальцы судорожно сжимали край стола.

— Вы признаёте, что произносили эти слова? — спросила судья.

Престон поднял глаза.

— Я был растерян.

— Вопрос не о ваших чувствах.

Он сглотнул.

— Да. Я это сказал.

— Вы также пытались обвинить мать детей в незаконном вывозе, зная, что она действовала в рамках соглашения?

Престон посмотрел на меня.

— Я думал, что она вернётся.

— Это не ответ.

Он отвернулся.

Суд оставил девочек со мной, назначил Престону встречи только в присутствии специалиста и обязал его покрыть расходы на лечение Бриель. Его отец потерял должность в семейной фирме после того, как записи стали известны совету директоров. Но я не чувствовала радости.

Только усталость.

Через несколько недель после заседания я разобрала комнату, которую раньше готовила для будущего ребёнка Престона. Мы сделали из неё мастерскую для девочек.

Мия повесила на стену рисунок моря.

София поставила на полку бумажную звезду.

А мой медный компас я положила на подоконник.

Он был потёрт, красная лента выцвела, но стрелка всё ещё упрямо показывала на север.

— Мама, а почему ты не выбросишь его? — спросила София.

— Потому что он напоминает мне, что направление можно выбрать самой.

— Даже если страшно?

— Особенно если страшно.

Зимой выпал первый снег.

Я устроилась в небольшое издательство и по вечерам забирала девочек из школы. Мы покупали тёплые булочки, спорили о домашних заданиях и каждое воскресенье ходили к морю, даже если ветер сбивал с ног.

Постепенно телефон перестал звенеть.

Потом однажды пришло сообщение от Престона.

«Я изменился. Дай мне вернуться. Я всё ещё люблю тебя».

Я долго смотрела на экран.

Раньше я бы ответила сразу. Объясняла бы, утешала, доказывала, спасала его от самого себя.

Теперь я написала только одно:

«Я не вернусь к жизни, в которой мои дети чувствовали себя лишними. Береги себя, но больше не проси меня спасать тебя».

Я удалила сообщение и убрала телефон.

В комнате было тихо.

Мия рисовала море, София вырезала из бумаги солнце. На подоконнике лежал медный компас, и полоска зимнего света скользила по его крышке.

Стрелка дрогнула.

И снова указала вперёд.